Удивительное, невероятное чудо, загадка нашего мозга и воображения – всего 33 буквы, плюс несколько знаков препинания, пробел, абзац располагаются в определённом порядке на бумаге – и получается завершённая картина. Видим – буквы, воспринимаем – образы.

И невозможно переделать, пересказать – можно только точно так же расположить буквы и знаки, чтобы картину увидел другой человек. Ведь невозможно напеть знакомому куплеты Мефистофеля, чтобы сказать: «Ну, вот это Шаляпин пел». Или нарисовать что-то на бумаге и сказать: «Даная – это примерно так».

К сожалению, я не нашёл цитату, и даже не вспомню фамилию автора  (не Паустовский ли?), который писал о последних годах жизни великого поэта Самуила Яковлевича Маршака. Но картина, им описанная, стоит перед глазами в мельчайших подробностях.  Конечно же, я не смогу её воспроизвести – могу только описать свои впечатления.

Поэт прожил замечательную, достойную жизнь, был одним из творцов великой советской литературы, создал замечательные произведения, которые будут воспитывать и восхищать ещё не одно поколение. И старость его была достойным венцом его труда и таланта.

В то время поэт жил около моря. И по вечерам к пустынному осеннему берегу подъезжала машина. Из неё выходил Маршак, и, опираясь на трость, шёл на уходящий в море мол, шёл до самого конца. За ним шофёр выносил из машины стул, ставил стул на конце мола – и уходил. А старый поэт садился на стул и смотрел на закат солнца. Шофёр ждал его, а потом помогал сесть в машину, уносил стул, и машина уезжала.

Вот, собственно, и всё. Но это было описано так, что слышался и скрип гальки под колёсами подъехавшей «Победы», и затруднённые шаги поэта, и негромкий плеск волн, и тишина осеннего пляжа. Виделась червонного золота дорожка от мола к заходящему солнцу, тёмное пальто из мягкого драпа и трость с изогнутой ручкой, виделось, с каким бесконечным уважением, словно священнодействуя, шофёр несёт стул, как помогает поэту сесть и заботливо – всё же ветер – поправляет ему воротник, как с отеческой благодарностью наклоняет голову поэт. Невозможно, конечно, представить, о чём думал в эти минуты Маршак – возможно было только осознать величие этой картины, общение великого и мудрого старика с морем и заходящим солнцем…

А вот другую картину, изображающего другого поэта, я нашёл у своего любимого Катаева, мастера и художника слова. И написанную так, что портрет словно живёт и старится вместе со своим персонажем.

Любуйтесь: «... Мы – это я и еще один, скажем, – человек. Вернее – фантом, мой странный спутник, который приехал со мной в этот край и теперь неотступно, как тень, сопровождал меня на полшага позади: противоестественный гибрид человека‑дятла с костяным носом стерляди, клоунскими глазами, грузная скотина – в смысле животное, – шутник, подхалим, блатмейстер, доносчик, лизоблюд и стяжатель‑хапуга.

А ведь я помнил его еще худым нищим юношей с крошечной искоркой в груди. Боже мой, как чудовищно разъелся этот деревянный мальчик Буратино на чужих объедках, в какую хитрющую, громадную, сытую, бездарную скотину он превратился. Увидел бы его Николай Васильевич Гоголь, не «Портрет» бы он написал, а нечто в миллионы раз более страшное…».

Узнали? Ведь совсем недавно на телеэкране мелькали и этот костяной нос стерляди, и клоунские глаза, и – в пандан к ним – пёстрые рубашечки и галстучки, словно взятые напрокат из клоунской костюмерной цирка на Цветном бульваре. Тот самый Евтушенко, тот худой нищий юноша, у которого Катаев разглядел крошечную искорку в груди и, как тогда было принято говорить, «ввёл в литературу».

Вы читали катаевский текст всего несколько секунд – но какой, даже самый большой, самый технически совершенный телевизор может создать столь точный, объёмный, достоверный портрет, даже если будет демонстрировать бойкого старичка целый час? Вот что такое – мастерство, вот что такое – художник слова.

Конечно, художник слова из Евтушенко – никакой, и его, даже самые модные, стихи будут забыты скоро и навсегда. Впрочем, он и сам очень хочет, чтобы были поскорее забыты его стихотворные восхваления Сталина, Ленина, и великих свершений социализма. Как и первый вариант его «коронного номера» - «Идут белые снеги», где он признаётся в любви Ильичу (не Леониду, а Владимиру, не Брежневу, а Ульянову-Ленину).

Но, может быть, останется он в литературе, как букашка в янтаре, благодаря этому, мастерски написанному Катаевым портрету.

«Глупая старость жалка не менее, чем трусливая юность» – сказал Бабель.

Жалким выглядит неумный и суетливый старичок Евтушенко, жалким он был и в юности – сам рассказывал, как перетрусил, просто увидев однажды на улице Л.П. Берию. Да и в годы, когда был в моде – тоже жалок был, конъюнктурно перекраивая свои «нетленные творения» в угоду текущей власти, и даже от срежиссированных «конфликтов» получая гешефт…