Корниловский мятеж

К тому времени, когда Львов выехал в Петроград, к столице уже двигались 3-й конный корпус казаков и так называемая Дикая дивизия, состоявшая из мусульман-горцев Кавказа. Оба соединения находились под командованием генерала Крымова. В секретном приказе от 25 августа Крымов писал: «Верховный главнокомандующий повелел мне восстановить порядок в Петрограде, Кронштадте и во всём Петроградском военном округе, причём указал: подтвердить всем войсковым начальникам, что против неповинующихся лиц, гражданских и военных, должно быть употреблено оружие без всяких колебаний или предупреждений».

Активную помощь заговорщикам оказали западные державы. Печать США, Великобритании, Франции открыто высказывала сочувствие Корнилову. В составе корниловских войск имелись английские и французские офицеры, переодетые в русскую форму.

Предлогом для переворота заговорщики решили объявить мнимый «большевистский мятеж». Финисов позже вспоминал: «Специальной организации было поручено вызвать «большевистское» выступление, то есть разгромить Сенной рынок, магазины, одним словом, поднять уличный бунт. В ответ должны были начаться, в тот же день, действия офицерской организации и казачьих полков генерала Крымова. Это поручение было возложено на генерала Сидорина, причём тут же ему было вручено 100000 рублей на эту цель».

28 августа Финисов и другие сообщили генералу Крымову о якобы начавшемся выступлении большевиков в Петрограде. По словам Львова, «атаман Дутов... пытался создать видимость большевистского восстания, провоцируя толпу грабить магазины, но из этой затеи ничего не вышло».

Узнав о военном мятеже, ЦК большевистской партии призвал рабочих и солдат к отпору контрреволюции. Страна увидела, что большевики — это не люди, громящие магазины, а защитники демократических завоеваний революции. Несмотря на то, что после июльских событий деятельность партии была запрещена, на её призыв откликнулись десятки тысяч рабочих. Только в Петрограде выступили с оружием в руках 40 тысяч. На защиту Петрограда пришли моряки из Кронштадта. На Западном фронте революционные солдаты установили контроль над железнодорожными узлами Минска, Гомеля, Витебска, Орши, а также над шоссейными дорогами, которые вели к Киеву и Петрограду. Железнодорожники разобрали пути, чтобы воспрепятствовать проезду корниловских эшелонов.

В условиях, когда сопротивление контрреволюционным силам приняло широкие масштабы, казаки под командованием генерала Крымова отказались идти на Петроград. А вскоре генерал застрелился. Генералы Корнилов, Деникин, Эрдели, Ванновский, Эльснер, Лукомский, Романовский, Кисляков, Марков, Орлов и другие были арестованы и препровождены в наскоро приспособленное для заключения здание женской гимназии в городе Быхов. Как и все военные предприятия, в которых Корнилов играл активную роль, мятеж потерпел фиаско, жертвами которого стали многие люди. Отмечая лишь жертвы корниловского мятежа среди офицерства, Брусилов писал: «Провозгласив себя без всякого смысла диктатором, Корнилов погубил своей выходкой множество офицеров».

Мятежники бегут на юг страны

Пока Корнилов и другие сидели в Быхове, в стране предпринимались усилия для организации нового военного переворота. Многие соучастники корниловского заговора оставались на свободе. Керенский вспоминал: «Признания Деникина и Сидорина, как и мемуары Финисова, опубликованные в 1936 и 1937 годах, не оставляют сомнений в том, что в деле Корнилова именно генерал Алексеев играл центральную роль... Он был главным соперником генерала Корнилова и других руководителей готовящегося переворота, включая Сидорина и Крымова. Он также подготовил политические обоснования для захвата Корниловым власти. В критические дни мятежа он постоянно поддерживал связь с генералом Корниловым через генерала Шапрона, зятя Корнилова». Однако М.В. Алексеев сумел создать впечатление своей непричастности к заговору, и 30 августа был назначен начальником штаба главнокомандующего.

Активную деятельность по установлению военной диктатуры в России вели западные державы. Французский дипломат Фернан Гренар, живший в это время в России, писал: «Союзники России были ослеплены желанием любой ценой заставить её продолжать войну». Именно с этой целью в Россию был направлен блистательный британский разведчик и не менее замечательный английский писатель Уильям Сомерсет Моэм.

В автобиографии У.С. Моэм так вспоминал свою первую и последнюю поездку в Россию в 1917 году: «Я направлялся как частный агент, которого при необходимости могли дезавуировать. Мои инструкции требовали, чтобы я вступил в контакт с силами, враждебными правительству, и подготовил план, который бы удержал Россию от выхода из войны». До конца жизни Моэм был уверен, что «существовала известная возможность успеха, если бы я был направлен на шесть месяцев раньше». По словам писателя, для реализации задания он имел в своём распоряжении «неограниченные денежные средства». Моэма сопровождали «четыре преданных чеха, которые должны были действовать в качестве офицеров связи между мною и профессором Масариком (будущим президентом Чехословакии. — Прим. авт.), имевшим под своим командованием что-то около шестидесяти тысяч своих соотечественников в различных частях России».

Чехословацкий корпус был не единственной организованной силой, участвовавшей в исполнении замыслов Лондона. Моэм упоминает о своих постоянных контактах с Борисом Савинковым. Бывший террорист произвёл на Моэма неизгладимое впечатление — «один из самых поразительных людей, с которыми я когда-либо встречался». Вместе с Савинковым в организации заговора участвовали и другие правые эсеры — его единомышленники. Через Савинкова Моэм познакомился с генералом Алексеевым.

Однако, как признавал Моэм, он попал в цейтнот. Накануне намеченного выступления заговорщиков началась Октябрьская революция. Моэм был отозван из Петрограда и бежал из России. Савинков ещё пытался что-то предпринять. По воспоминаниям Деникина, 25 октября «на конспиративную квартиру, на которую перевезли Алексеева с Галерной, прибыл Б. Савинков». Он сказал генералу: «Я вас призываю исполнить свой долг перед Родиной. Вы должны сейчас же со мной ехать к донским казакам, властно приказать им седлать коней, стать во главе их... Это требует Родина». Однако Алексеев отказался следовать совету Савинкова, заявив: «Где же ваши большие силы, организация и средства, о которых так много было разговоров?»

Хотя казалось, что хитроумный заговор Моэма рухнул, через некоторое время части взрывного устройства, подведённого британской разведкой под Россию, взорвались. В конце мая 1918 года произошёл мятеж Чехословацкого корпуса, что послужило началом полномасштабной Гражданской войны. В июле того же года в городах Верхнего Поволжья начался мятеж правых эсеров во главе с Борисом Савинковым. Но ещё раньше на юге страны против Советской власти выступили царские генералы, среди которых были Алексеев, а также бывшие заключённые быховской женской гимназии: Корнилов, Деникин, Марков и другие.

Формирование контрреволюционных сил происходило на Дону, где была установлена власть атамана Каледина. Однако одновременное прибытие на Дон различных политических и военных руководителей неизбежно вызвало разногласия между ними, так как многие из них претендовали на руководящую роль в контрреволюционном выступлении против Советской власти. К этому времени генерал Алексеев уже создал «Добровольческую организацию».

А.И. Деникин вспоминал, что к началу декабря 1917 года «в Новочеркасске... образовалась «политическая кухня», в чаду которой наезжие деятели сводили старые счёты, намечали новые вехи и создавали атмосферу взаимной отчуждённости и непонимания совершавшихся на Дону событий... Б. Савинков с безграничной настойчивостью, но вначале безуспешно добивался приёма у генералов Алексеева и Корнилова…, Завойко... вызвал всеобщее недоумение монополией сбора пожертвований и плёл какую-то нелепейшую интригу с целью свержения Каледина и избрания на должность донского атамана генерала Корнилова... 6 декабря (Деникин использовал старый календарный стиль. — Прим. авт.) приехал Корнилов... После первого же свидания его с Алексеевым стало ясно, что совместная их работа, вследствие взаимного предубеждения друг против друга, будет очень нелёгкой. О чём они говорили, я не знаю, но приближённые вынесли впечатление, что «разошлись они темнее тучи».

18 декабря было созвано совещание, на котором должен быть решён вопрос о расширении «Добровольческой организации». Деникин подчёркивал: «По существу весь вопрос сводился к определению роли и взаимоотношений двух генералов — Алексеева и Корнилова... Произошла тяжёлая сцена: Корнилов требовал полной власти над армией, не считая возможным управлять ею и заявив, что в противном случае он оставит Дон и переедет в Сибирь; Алексееву, по-видимому, трудно было отказаться от прямого участия в деле, созданном его руками».

С большим трудом было принято решение о создании «триумвирата Алексеев — Корнилов — Каледин». В руках Алексеева оказались «гражданское управление, внешние сношения и финансы», Корнилов отвечал за военные операции. Каледин — за «управление Донской области».

Однако, как признавал Деникин, «внутренние трения в триумвирате не прекращались». 9 января 1918 года это неустойчивое равновесие «едва не кончилось полным разрывом». Растущие разногласия отражали неустойчивость положения «добровольцев». Их силы были малочисленны. Средств на содержание армии не хватало. Советские войска быстро шли на юг, сметая контрреволюционное сопротивление. «Сама колыбель добровольчества — Тихий Дон, — писал Деникин, — если не враждебно, то, во всяком случае, только терпимо относящийся к непрошенным гостям…»

В этих условиях Корнилов, по словам Деникина, «всё ещё колебался в окончательном решении. На него угнетающе действовали отсутствие «полной мощи», постоянные трения и препятствия, встречаемые на пути организации армии, скудость средств и ограниченность перспектив». Непопулярность вождя контрреволюционного мятежа была велика и на Дону, а потому Корнилов, как писал Деникин, «жил конспиративно, ходил в штатском платье, и его имя не упоминалось официально в донских учреждениях».

«В конце января генерал Корнилов, придя к окончательному убеждению о невозможности дальнейшего пребывания Добровольческой армии на Дону, где ей при полном отсутствии помощи со стороны казачества грозила гибель, решил уходить на Кубань. В штабе был разработан план для захвата станицы Тихорецкой, подготовлялись поезда, и 28-го послана об этом решении телеграмма генералу Каледину». По сути, Добровольческая армия бросала Каледина и его сторонников, а триумвират ликвидировался.

Деникин вспоминал: «29-го Каледин собрал правительство, прочитал телеграммы, полученные от генералов Алексеева и Корнилова, сообщил, что для защиты Донской области нашлось на фронте всего лишь 147 штыков, и предложил правительству уйти». Каледин заявил: «Положение безнадёжное. Население не только нас не поддерживает, но настроено к нам враждебно. Сил у нас нет, и сопротивление бесполезно… Свои полномочия атамана я с себя слагаю». В тот же день Каледин застрелился.

Кровавый след Ледяного похода корниловцев

Так начался воспеваемый ныне поклонниками Корнилова и белого движения так называемый Ледяной поход с Дона на Кубань. (Ледяным его назвал генерал Марков на том основании, что однажды корниловцам пришлось переходить вброд небольшую речку, в которой вода была очень холодная.) Участники похода рассчитывали на поддержку местного населения. Деникин писал: «Казачество... считалось нашей опорой». Однако казаки не спешили присоединиться к «добровольцам». Деникин запечатлел слова одного из местных жителей: «Генерал Корнилов нас здорово срамил у станичного правления, — говорил мне тоскливо крепкий, зажиточный казак средних лет, недавно вернувшийся с фронта и недовольный разрухой. — Что ж, я пошёл бы с кадетами, да сегодня вы уйдёте, а завтра придут большевики. Хозяйство, жена...»

Роман Гуль (который после эмиграции из России стал писателем) вспоминал в своей книге «Ледяной поход», как однажды вступил в дискуссию в кубанском селе о целях Гражданской войны: «Хозяин убогой хаты, где мы остановились, — столяр, иногородний. «Вот вы образованный... скажите мне, почему это друг с другом воевать стали?.. Вот, скажем, за что вот вы воюете?» — говорит хозяин и хитро смотрит». Гуль отвечал: «За Учредительное собрание. Потому что думаю, что оно одно даст русским людям свободу и справедливую жизнь». Хозяин отрицательно качает головой: «В это собрание нашего брата и не допустят». — «Как не допустят? Ведь все же выбирают, ведь вы же выбирали?» — «Выбирали, да как там выбирали, у кого капиталы есть, те и попадут», — упрямо заявляет хозяин».

Ни казачество, ни иногородние не спешили обеспечить «добровольцев» всем необходимым. Деникин писал: «Мы просили крова, просили жизненных припасов — за дорогую цену, не могли достать ни за какую цену сапог и одежды, тогда имевшихся в станицах, для босых и полуодетых добровольцев; не могли получить достаточного количества подвод, чтобы вывезти с Аксая остатки армейского имущества... Скоро на этой почве началось прискорбное явление армейского быта — «самоснабжение». Генерал писал: «За гранью, где кончается «военная добыча» и «реквизиция», открывается мрачная бездна морального падения: насилия и грабежа. Они пронеслись по Северному Кавказу, по всему югу, по всему театру Гражданской войны, наполняя новыми слезами и кровью чашу страданий народа».

Лишь угрозами смертельных расправ «добровольцы» добивались ночлега в казацких станицах. Деникин вспоминал: при вступлении в станицу Аксайская «добровольцы» узнали, что «казаки держат нейтралитет и отказываются дать ночлег войскам. Казакам было сказано: «Вы решайте поскорее, а то сейчас приедет Корнилов — он шутить не любит: вас повесит, а станицу спалит».

О том, что подобные угрозы могли стать нешуточными, когда речь шла об активном сопротивлении «добровольцам», свидетельствуют строки из повести участника «Ледяного похода» Романа Гуля. Раз корниловцы вступили в кубанскую станицу Лежанка и остановились в одной из хат. Увидев фотографию молодого солдата, размахивающего на коне шашкой, Роман Гуль спросил хозяйку: «Это сын ваш?» «Сын», — шамкает старуха. «Где он?» — «Ваши прошлый раз убили».

Из рассказа женщины становится ясно, что её сын вернулся с «турецкого хронта» и жил мирной жизнью. Когда в станицу ворвались корниловцы, старая женщина вспомнила, что в доме есть патроны, и сказала сыну, чтобы тот выбросил их от греха подальше. «Ванюша, выброси... взял он, пошёл… а тут треск такой, прямо гул стоит… вышел он на крыльцо, а ваши во двор бегут... почуяла я недоброе, бегу к нему, а они его уже схватили, ты, кричат, в нас стрелял!.. он обомлел сердешный (старуха заплакала), нет, говорит, не стрелял я в вас... я к ним, не был он, говорю, нигде... а с ними баба была — доброволица, та прямо на него накинулась... сволочь! кричит, большевик! да как в него выстрелит... он крикнул только, упал… я к нему. Ваня, кричу, а он только поглядел и вытянулся... Плачу над ним, а они все в хату… к жене его пристают... оружие, говорят, давай, сундуки пооткрывали, тащат всё... внесли мы его вон в ту комнату, положили, а они сидят здесь вот, кричат… молока давай! хлеба давай!.. А я как помешанная — до молока мне тут, сына последнего ни за что убили…» — старуха заплакала, закрывая лицо заскорузлыми, жилистыми руками…»

...В тот день был Великий четверг. В церкви слышалось пение. «Тут служба, а на площади повешенные», — тихо говорит товарищ. «Кто?» — «Да сегодня повесили комиссаров пленных».

Корниловцы пленных не брали. Роман Гуль вспоминал бой за станицу Ново-Дмитриевскую: «Во главе с Корниловым ворвались в станицу. Сонные большевики, захваченные врасплох, взяты в плен. На другой день на площади строят семь громадных виселиц. На них повесили семь захваченных комиссаров».

Рядовых красноармейцев расстреливали. Гуль писал: «Из-за хат ведут человек 50—60 пёстро одетых людей, многие в защитном, без шапок, без поясов, головы и руки у всех опущены. Пленные. Их обгоняет подполковник Нежинцев, скачет к нам, остановился... «Желающие на расправу!» — кричит он. «Что такое? — думаю я. — Расстрел? Неужели?» Да, я понял: расстрел вот этих 50—60 человек с опущенными головами и руками. Я оглянулся на своих офицеров. «Вдруг никто не пойдёт?» — пронеслось у меня. Нет, выходят из рядов... Вышли человек пятнадцать. Идут к стоящим кучкой незнакомым людям и щёлкают затворами.

Прошла минута. Долетело: пли!.. Сухой треск выстрелов, крики, стоны.

Люди падали друг на друга, а шагов с десяти, плотно вжавшись в винтовки и расставив ноги, по ним стреляли, торопливо щёлкая затворами. Упали все. Смолкли стоны. Смолкли выстрелы. Некоторые расстреливавшие отходили. Некоторые добивали штыками и прикладами ещё живых. Вот она, гражданская война; то, что мы шли цепью по полю, весёлые и радостные чему-то, — это не «война». Вот она, подлинная гражданская война».

Такое повторилось и после боя за казацкую станицу Выселки: «Впереди взяли пленных. Подпоручик К-ой стоит с винтовкой наперевес — перед ним молодой мальчишка кричит: «пожалейте! помилуйте!» «А... твою мать! Куда тебе — в живот, в грудь? Говори...» — бешено-зверски кричит К-ой. «Пожалейте, дяденька!» Ах! Ах! Слышны хриплые звуки, как дрова рубят. Ах! Ах! И в такт с ними подпоручик К-ой ударяет штыком в грудь, в живот стоящего перед ним мальчишку. Стоны... тело упало. На путях около насыпи валяются убитые, недобитые, стонущие люди...

Ещё поймали. И опять просит пощады. И опять зверские крики. «Беги... твою мать!» Он не бежит, хватается за винтовку, он знает это «беги». «Беги... а то!» — штык около его тела, — инстинктивно отскакивает, бежит, оглядываясь назад, и кричит диким голосом. А по нему трещат выстрелы из десятка винтовок, мимо, мимо, мимо... Он бежит... Крик. Упал, попробовал встать, упал и пополз торопливо, как кошка. «Уйдёт!» — кричит кто-то, и подпоручик Г-н бежит к нему с насыпи. «Я раненый! раненый!» — дико кричит ползущий, а Г-н в упор стреляет ему в голову. Из головы что-то летит высоко-высоко во все стороны».

Став свидетелями вопиющих жестокостей, произвола и насилия, братья Гуль осознали фальшь мифа о «благородных рыцарях, спасающих Русь». Свою повесть Роман Гуль завершил лаконично: «Вскоре мы с братом вышли из армии».

Конец генерала

Между тем воинство, которое вёл Корнилов, преследовали военные неудачи. Белая армия столкнулась с упорным сопротивлением красных войск. В руководстве же Добрармии разрастались разногласия. Деникин вспоминал очередную стычку Алексеева с Корниловым 8 марта. Обострились отношения и с верхами кубанского казачества. Руководитель Кубанского правительства Лука Быч открыто заявлял: «Помогать Добровольческой армии — значит готовить вновь поглощение Кубани Россией». Неустойчивой была и поддержка рядовых кубанских казаков. Деникин признавал: «Казаки то поступали в отряды, то бросали фронт в самую критическую минуту».

Корнилов решил добиться перелома в неудачной кампании, взяв Екатеринодар. 12 апреля (30 марта по старому стилю) 1918 года, когда происходила осада Екатеринодара, у Корнилова состоялось совещание. Деникин вспоминал: «Собрались в тесной комнатке Корнилова генералы Алексеев, Романовский, Марков, Богаевский, я и кубанский атаман полковник Филимонов. Во время беседы выяснилась печальная картина положения армии. Противник во много раз превосходит нас силами и обладает неистощимыми запасами снарядов и патронов. Наши войска понесли тяжёлые потери, в особенности в командном составе. Части перемешаны и до крайности утомлены физически и морально четырёхдневным боем. Офицерский полк ещё сохранился, Кубанский стрелковый сильно потрёпан, из Партизанского осталось не более 300 штыков, ещё меньше в Корниловском. Замечается редкое для добровольцев явление — утечка из боевой линии в тыл. Казаки расходятся по своим станицам. Конница, по-видимому, ничего серьёзного сделать не может. Снарядов нет, патронов нет. Число раненых в лазарете перевалило за полторы тысячи».

Корнилов «резко и отчётливо сказал: «Положение действительно тяжёлое, и я не вижу другого выхода, как взятие Екатеринодара. Поэтому я решил завтра на рассвете атаковать по всему фронту».

Алексеев предложил отложить штурм города «на послезавтра», и Корнилов неожиданно с ним согласился. Комментируя это решение, Деникин писал: «На мой взгляд, такое половинчатое решение, в сущности лишь прикрытое колебание, не сулило существенных выгод: сомнительный отдых — в боевых цепях, трата последних патронов и возможность контратаки противника».

«Участники совещания разошлись сумрачные. Люди, близкие к Маркову, рассказывали потом, что, вернувшись в свой штаб, генерал сказал: «Наденьте чистое бельё, у кого есть. Екатеринодар не возьмём, а если и возьмём, то погибнем».

После совещания Деникин, сознававший невозможность взять Екатеринодар, сказал Корнилову: «Лавр Георгиевич, почему вы так непреклонны в этом вопросе?» — «Нет другого выхода, Антон Иванович. Если не возьмём Екатеринодар, то мне остаётся пустить пулю в лоб». — «Этого вы не можете сделать. Ведь тогда остались бы брошенные тысячи жизней. Отчего же нам не оторваться от Екатеринодара, чтобы действительно отдохнуть, устроиться и скомбинировать новую операцию? Ведь в случае неудачи штурма отступать нам едва ли удастся». — «Вы выведете»... Кто-то вошёл, и мы никогда не закончили этого разговора».

Привёл Деникин и разговор Корнилова со штабным офицером Казановичем, который также состоялся после совещания. Настаивая на штурме Екатеринодара, Корнилов сказал: «Конечно, мы все можем при этом погибнуть. Но, по-моему, лучше погибнуть с честью. Отступление теперь тоже равносильно гибели: без снарядов и патронов это будет медленная агония».

Было 8 утра 13 апреля, когда в доме, где находился Деникин, услыхали два взрыва: «Глухой удар в роще, разметались кони, зашевелились люди. Другой совсем рядом — сухой и резкий». В комнату к Деникину вбежал адъютант Корнилова Долинский. Он произнёс: «Ваше превосходительство! Генерал Корнилов...» Позже в приказе, подписанном генералом Алексеевым, утверждалось: «Неприятельским снарядом, попавшим в штаб армии, в 7 ч. 30 м. 31 сего марта убит генерал Корнилов».

Свидетелей гибели Корнилова не оказалось. Не было и свидетельств того, что он был убит «снарядом». Деникин писал: «Генерал Корнилов был один в своей комнате, когда неприятельская граната пробила стену возле окна и ударилась об пол под столом, за которым он сидел; силой взрыва его подбросило, по-видимому, кверху и ударило о печку. В момент разрыва гранаты в дверях появился Долинский, которого отшвырнуло в сторону. Когда затем Казанович и Долинский вошли первыми в комнату, она была наполнена дымом, на полу лежал генерал Корнилов, покрытый обломками штукатурки и пылью. Он ещё дышал... Кровь сочилась из небольшой ранки в виске и текла из пробитого правого бедра».

Возглавивший армию сразу же после смерти Корнилова Деникин в тот же день отдал распоряжение «снять осаду Екатеринодара и быстрым маршем большими переходами вывести армию из-под удара екатеринодарской группы большевистских войск. Возражений не последовало». Ясно, что лишь гибель Корнилова спасла «добровольцев» от неминуемого полного разгрома. Отсрочка же штурма на сутки, предложенная главным соперником Корнилова Алексеевым, привела к тому, что генерал был убит не на поле боя, а в штабе.

Многое в распространённой затем версии гибели Корнилова вызывает сомнения. Почему вместо «гранаты» в приказе Алексеева было сказано про «снаряд»? Не потому ли, что в ту пору гранаты метали лишь вручную, а поблизости от штаба не было обнаружено «неприятельских гранатомётчиков»? Не было проведено экспертизы относительно того, как попала в дом граната. Не было дано объяснений, почему в виске у Корнилова была «небольшая ранка». Было ли это самоубийство с выстрелом в висок и одновременным взрывом гранаты? Было ли это убийство, совершённое теми, кто сознавал гибельность безнадёжного штурма Екатеринодара? Не исключено, что противники Корнилова, тайные или явные, постарались спасти белую армию от катастрофы, устранив генерала. Очевидно одно: смерть генерала произошла накануне очередного краха его очередной авантюры.

* * *

Смерть Корнилова на пару лет опередила гибель белого движения, исторически обречённого на провал. Возрождаемый ныне культ Корнилова — это попытка реанимировать то обожание, которым был окружён генерал при жизни обманутыми и погубленными им солдатами его дивизии, поверившими в «отца родного». Это — попытка возродить тот ажиотаж, который в 1917 году ненадолго охватил часть общественного мнения России, страстно желавшего «навести порядок в стране» и готового принять «фитюльку, тряпку за важного человека».

Однако в то время многое не было известно про генерала. Ещё не были написаны мемуары Брусилова, разоблачающие несостоятельность Корнилова как военачальника. Ещё не вышли в свет мемуары Керенского и других политических деятелей 1917 года, из которых ясно, что Корнилов был лишь марионеткой в руках российских олигархов и западных держав. Ещё не были написаны мемуары Деникина, в которых раскрывались интриги внутри Добровольческой армии и беспринципная грызня между её руководителями. В то время Роман Гуль и многие другие ещё не представили свидетельств того, что корниловская армия была сбродом грабителей, убийц, насильников, ввергнувших страну в Гражданскую войну.

Те, кто возрождает культ Корнилова сейчас, или не знакомы с этими свидетельствами (что лишь говорит о непростительном их невежестве), или цинично их игнорируют (что доказывает глубину их морального падения).

Ясно, что правда не нужна новоявленным корниловцам. Им нужны те кумиры, которые отвечают духу нынешней буржуазной реставрации с его цинизмом, презрением к закону, народу, его чаяниям. Ценности, которые были характерны для Корнилова, разделяют и хозяева современного буржуазного общества. Как и Корнилов, они люто ненавидят строй социальной справедливости. Как и Корнилов, они склонны к авантюризму. Дутая репутация Корнилова близка тем, кто привык к созданию дутых предприятий, кто процветает на волнах экономического и политического мошенничества.

Как и Корнилов, они подменяют честный и добросовестный труд демагогией и лживой политиканской игрой. Как и Корнилов, который то изображал «слугу царю», то сажал под арест царскую семью, то изъявлял верность Керенскому, то готовил его свержение, то дружил с Савинковым, то сторонился его, они привыкли резко менять свои политические воззрения, предавать своих союзников. Погрязнув в политической фальши, они научились самозабвенно изображать жуликов честнейшими людьми, профанов и невежд — светочами ума, а вечно пьяного руководителя страны, который протрезвел лишь в могиле, — великим тружеником, «работавшим над документами». Как и Корнилов, они, в конечном счёте, запутываются в своих интригах и терпят одно поражение за другим, не считаясь с человеческими лишениями и жертвами. Культ генерала-неудачника — это памятник всем этим не лучшим человеческим качествам. Одновременно это нелепый монумент историческому невежеству и беспамятству, которые восторжествовали в обществе буржуазной реставрации.