В этих бесхитростных и проникновенных словах во всей полноте выражено отношение обычного советского человека в те переломные тридцатые к одному из лидеров Страны Советов, пламенному пропагандисту и любимцу всей партии. Вряд ли так сердечно, как тогда, простые люди будут ещё горевать по павшим на своих постах политическим деятелям. Ведь «кировское поколение» руководителей первого на карте мира пролетарского государства — плоть от плоти народа-труженика. «Наш Мироныч» — так запросто, по-свойски величали его в Ленинграде. «Великим гражданином» стали именовать его повсюду после выхода на экраны Советского Союза знаменитого фильма Ф. Эрмлера. Отмечаемое 27 марта 140-летие со дня рождения С.М. Кирова вновь побуждает к размышлениям о той величественной эпохе, о её творцах — легендарной плеяде рыцарей партийного долга, которая зовётся Ленинской гвардией.

  Его «университеты»

Великий мастер слова Максим Горький охарактеризовал Кирова как «прекрасного человека, одного из лучших вождей партии, идеальный образ пролетария, мастера культуры». Чтобы понять, как сформировалась уникальная личность, повлиявшая на ход отечественной истории в ХХ веке, вспомним другое крылатое выражение пролетарского писателя, увековеченное в названии его знаменитой на весь мир книги — «Мои университеты».

Первый жизненный «университет» уроженца Вятской губернии Сергея Кострикова (Кировым он станет позднее, в годы революционной борьбы) — суровое сиротское детство. Одинокая и больная мать не «вытянула» малолетних детей — двоих дочерей и сына. После её смерти мальчика на восемь лет определили в Уржумский дом призрения. И вот на что обратил внимание П.И. Жаков, бывший преподаватель Казанского механико-технического училища, где продолжил учёбу одарённый воспитанник приюта: «Отсутствие близких, тяжкие бытовые условия, постоянное недоедание вызвали бы у многих уныние, сломили бы всякое желание учиться. Но не такой был Сергей. Целеустремлённость и бодрость никогда не покидали его». Сироты взрослеют рано. «Поздним летом 1901 года из Уржума в Казань уехал пятнадцатилетний подросток Серёжа Костриков, — повествовали впоследствии его сёстры Анна и Елизавета. — В июне 1904 года вернулся из Казани в Уржум юноша Сергей Костриков, специалист-механик». Дальше был Томск, куда начинающий техник подался, чтобы, пройдя вечерние подготовительные курсы, поступить в Технологический институт.

Сибирский период жизни стал вторым «университетом» для будущего члена Политбюро и секретаря ЦК партии Ленина — Сталина. Он совпал с годами Первой русской революции. В январе 1905-го товарищ Сергей выступил организатором вооружённой демонстрации рабочих и студентов. Зимой 1907-го жандармский полковник доносил «наверх»: «Мещанин Сергей Миронов Костриков, обвиняемый по статье 126 Уголовного уложения, как член Томского комитета РСД рабочей партии, приговорён к заключению в крепости на один год и четыре месяца». Уже при Советской власти бывший профессиональный революционер признался: «Мы, люди старшего поколения, живём на 90% багажом, который получили в старые подпольные времена. Не только книжки, а каждый лишний год тюрьмы давал очень много — там подумаешь, пофилософствуешь, всё обсудишь 20 раз, и когда принимаешь какую-нибудь партийную присягу, то знаешь, к чему это обязывает».

Ещё одним фундаментальным кировским «университетом», несомненно, можно назвать журналистику. После провала Томской законспирированной типографии молодой подпольщик, скрываясь от слежки, ненадолго останавливался в Ново-Николаевске (ныне Новосибирск) и Иркутске. Но постоянным местом его пребывания вскоре станет Владикавказ. С помощью одного из политических ссыльных скиталец получит паспорт на имя Миронова и работу в либеральной газете «Терек». В 1909—1917 годах под псевдонимами «С. Миронов», «Сер. Ми», «Терец», «Турист», «С.М.», «С.К.» опубликовано более полутора тысяч статей, очерков, фельетонов, памфлетов и театральных рецензий. Сохранилась зарисовка, как родилось второе его имя, которое навечно войдёт в историю: «Друзья, помогая ему в поисках, листали календарь, полушутя-полусерьёзно рекомендовали то одну, то другую партийную кличку. И вдруг из груды имён, звучавших обыкновенно и скучно, блеснуло имя — Кир!

— Буду Кировым! — воскликнул он. — Правда, персидский царь… Но тем лучше для подполья, для солдата революции».

Совсем скоро, в огненные годы революционных битв, в полную силу раскроется выдающийся пропагандистский талант Кирова. Его публичные выступления оказывали, без всякого преувеличения, гипнотическое воздействие на любую аудиторию. Известен случай, когда в 1919 году в осаждённой белыми Астрахани он несколько часов подряд говорил с оголодавшими красноармейцами. А те, словно заворожённые, затаив дыхание, слушали председателя ревкома. Вместе с тем, наряду с другими своими дарованиями, он обладал редким качеством: будучи блестящим ритором, никогда не бросать слов на ветер. Анастас Микоян, пространным речам которого была присуща изрядная доля пустозвонства, не без некоторого удивления отмечал: «На заседаниях он ни разу ни по какому вопросу не выступал. Молчит и всё. Не знаю я даже, что это означает».

«Тайну» своего ораторского мастерства однажды приоткрыл сам Киров: «Говорить — значит творить. Иногда в процессе самого доклада вдруг возникают интересные ассоциации, вспоминаются характерные факты. Но надеяться на импровизацию нельзя, у каждого докладчика должен быть глубоко продуманный план, изложенный на бумаге. Нужно отбирать главное, установить последовательность изложения так, чтобы в горячке не забыть наиболее важного».

Помимо природной одарённости, не менее значимым источником красноречия явилось колоссальное самообразование. Постоянно перемещаясь с места на место, Киров всегда возил с собой целые связки книг. К концу жизни его личная библиотека, собираемая четверть века, насчитывала более 20 тысяч изданий. Судя по многочисленным подчёркиваниям и пометкам, владелец был неплохо знаком с произведениями К. Маркса и Ф. Энгельса, работами Ф. Лассаля, А. Бебеля и Г.В. Плеханова, статьями А.И. Герцена, В.Г. Белинского, Н.Г. Чернышевского и Н.А. Добролюбова, научными трудами по истории М.Н. Покровского, Ф.К. Шлоссера и М.В. Нечкиной. С особым вниманием вчитывался он в ленинские тома, штудировал разнообразную партийную литературу. По воспоминаниям близких, Киров «мог наизусть цитировать целые страницы, например, из книги «Развитие капитализма в России». В этом смысле характерна фраза из письма жене — М.Л. Маркус, написанного ещё в 1911 году в тюрьме: «Читаю беллетристику. Здесь есть Кнут Гамсун, Андреев и пр. Смотрю Библию. Много в ней любопытного».

К своему тридцатилетнему рубежу Киров обладал не только начитанностью и многогранным литературным опытом. Он вырос в одного из самых знающих и толковых практиков партийной работы.

  «Собраться в единую братскую семью»

Русский человек на Кавказе издревле выполнял особую миссию. Никогда не был он колонизатором, щедро отдавая всё, что мог, тем народам, которые связали с ним свою историческую судьбу. К началу ХХ века цветущий горный край превратился в узел социальных и этнических противоречий не по вине русских, а из-за бездарности погрязших в мздоимстве и разврате сановников самодержавной империи. Племена и народности, веками жившие по соседству, сходились в кровавых междоусобицах. Местные «царьки», удельные князья, алчные беки и баи делили барыши. Но главные богатства этой благословенной земли стремился прибрать к рукам иностранный капитал. В 1901 году Бакинские прииски по масштабам промысла «чёрного золота» обогнали аналогичные предприятия США и давали половину всей мировой нефтедобычи.

«Расплетать» этот тугой узел пришлось, по выражению Сталина, интернациональной пролетарской семье, в составе которой были С.Г. Шаумян и Г.К. Орджоникидзе, С.М. Киров и М.А. Азизбеков, Н.А. Лакоба и У.Д. Буйнакский, И.Д. Орахелашвили и А.И. Микоян, М.Г. Цхакая и А.Ф. Мясников (Мясникян). Последний очень высоко оценивал сплачивающую роль Кирова: «Без него мы бы наделали массу ошибок. Он умел всех нас примирить, объединить, не терпел восточной дипломатии и коварства».

Возглавить Моздокский съезд народов Терека в боевом 1918-м великороссу Кирову выпало не случайно. Октябрь пробудил национальное самосознание горцев. Среди них были и те, что безжалостно изгонялись царизмом с мест своего исконного проживания. Кавказ оказался отрезанным от Центральной России полчищами белого генерала Каледина. Пользуясь этим, контрреволюционные атаманы собирались в карательную экспедицию против ингушей и чеченцев, якобы готовящихся к захвату казачьих земель. Дело шло к новой полномасштабной резне. В такой взрывоопасной обстановке Киров принимает единственно верное решение — не форсировать провозглашение Советской власти и на основе блока партий социалистического и националистического толка сообща отстаивать межнациональный мир. Если бы «большевистское ядро» съезда поддалось левацкой демагогии эсеров, его неминуемо ждала участь военно-революционного комитета Дагестана во главе с Уллубием Буйнакским, расстрелянного по приговору военно-шариатского суда. «Чрезвычайный комиссар» Орджоникидзе вскоре докладывал В.И. Ленину: «Благодаря умелой политике Кирова удалось расстроить казацкую махинацию и не допустить объявления съездом войны горцам».

Бесценное достояние истории большевизма — работа Кирова с религиозным мусульманским населением. Приведём маленький отрывок из его выступления на учредительном съезде Советов Горской ССР в 1921 году: «Если мы будем по одному шаблону строить наши суды, о чём говорили здесь, естественно, из этого решительно ничего не выйдет… Если вы желаете судиться по шариату, судитесь по шариату; это дело ваше — в том смысле, что, очевидно, только такая форма в данном случае понятна народу. Только на основании такого судопроизводства для известных групп национальностей, живущих здесь, Советская власть будет понятна, доступна и может быть ими воспринята». Напряжённость между верующими и атеистами была снята. Совет старейшин Назрановского округа отмечал: «с восстановлением шариата ингушская беднота убедилась, что Советская власть действительно идёт навстречу трудящимся».

Сегодня очень много говорят о проблемах государственной национальной политики. Киров знал «секрет» её эффективности. С какой бы этнической общностью ни приходилось взаимодействовать, всегда и везде он проявлял себя как последовательный интернационалист. Никогда не разделял народы на «свои» и «чужие». Признавал лишь одно деление: вот — брат-бедняк, а этот — классовый враг, эксплуататор и «мироед». Именно поэтому после избрания первым секретарём ЦК Компартии Азербайджана им был организован жёсткий отпор национал-уклонистам во главе с Э. Ханбудаговым. Под лозунгом «национализации» азербайджанского пролетариата эта группировка требовала попросту изгнать из республики рабочих других национальностей, отбирающих-де кусок хлеба у коренного населения. Около 4,3 тысячи перекрасившихся мусаватистов и других затаившихся врагов Советской власти пришлось «вычищать» из рядов партии.

Ситуация и впрямь взывала к чрезвычайным мерам. Промышленную армию нефтяников составляли 14 тысяч азербайджанцев, 2 тысячи персов-мигрантов и 8 тысяч бывших врангелевцев, репатриированных из Турции. При этом нефтеносные промыслы пребывали в полнейшей разрухе: из трёх с половиной тысяч скважин действовали менее 700. Жилая комната Кирова, по свидетельствам И.Д. Орахелашвили, превратилась «в штаб хозяйственного руководства. Время было тяжёлое. Приходилось поднимать нефтяную промышленность на пустом месте, без механизмов, без средств, без людей». Именно отсюда берёт начало одна из непреложных норм кировского руководства: работать по 16 часов в сутки, лично вникая в мельчайшие детали. Ценой неимоверного напряжения сил «битва за нефть» была выиграна: уже в начале 1922 года действовало 1200 скважин, дававших 536 тысяч пудов нефти в сутки. В 1925 году, когда Киров ещё возглавлял Советский Азербайджан, за успешное восстановление нефтяной отрасли все руководители республиканской партийной организации были награждены орденами. Все, кроме первого секретаря ЦК. Эта несправедливость была исправлена лишь 3 апреля 1931 года — «за исключительные заслуги в деле реконструкции нефтяной промышленности Азербайджана» С.М. Киров был удостоен ордена Ленина.

Многим врезалось в память его выступление, произнесённое при рождении братского Союза народов. «В те дни в Большом театре, где проходил съезд, звучало много ярких, горячих речей, — рассказывал очевидец. — Но и среди них выделялась короткая зажигательная речь невысокого, широкоплечего человека, делегата из Азербайджана. С большим, неподдельным волнением он говорил о том, что наступит пора, когда в бездну истории будет сброшено всё, что гнуло трудящиеся массы. Он говорил о времени, когда трудовой люд, родившийся в жалких хижинах, навсегда покинет эти хижины и войдёт как хозяин во дворцы». На том историческом съезде в конце декабря 1922 года Киров первым предложил соорудить в Москве монументальный Дворец Советов. По его задумке, величественное здание должно было стать не только местом проведения партийных и общенародных форумов, но и грандиозным памятником победившему пролетариату и крестьянству. В 1930-е воплощением этой идеи займётся архитектор Иофан, но война помешает довести начатое до завершения. Однако долгие годы одна из центральных станций Московского метрополитена будет называться «Дворец Советов».

  «Без фантазии коммунизм не построишь»

Самый яркий и насыщенный, но, к сожалению, последний этап жизни и деятельности С.М. Кирова был связан с городом трёх революций. В Ленинград он был направлен в начале 1926 года на смену скомпрометировавшему себя борьбой против генеральной линии партии Г. Зиновьеву. «Рабочий класс строит социализм, а оппозиционеры говорят: «Что-то строим, а вот что — не знаем». Разве можно так работать?! Нет, папаша, ты не слушай оппозиционеров. Таких «социалистов» погуще бы посеять — пореже бы им взойти», — простым языком, по-рабочему растолковывал Киров самую суть разногласий между ЦК и зиновьевско-каменевской «новой оппозицией». «Ершистая», с непростой историей и характером партийная организация как-то сразу прониклась симпатией к этому человеку небольшого роста, но неиссякаемой энергии и обаяния. «Встречи с ленинградцами Киров провёл блестяще, — свидетельствовал бывший партработник М.В. Росляков. — Его речи были полны огня, разумной аргументации, чувствовалась уверенность в правоте решений партии, правильности её общей линии».

Почином нового вожака ленинградских большевиков стало выдвижение в аппараты партийных и советских учреждений рабочей прослойки. Так возник институт «социалистических совместителей». По своей сути это было претворение в жизнь ленинского завета, высказанного ещё в первые годы Советской власти: «6 часов физической работы + 4 часа управления государством». Только за год свыше полутора тысяч выходцев с заводов и фабрик заняли управленческие должности. При этом количество письменных директив из обкома ВКП (б) сократилось в два раза, количество заседаний в райкомах — в полтора.

«Это внесло новую, живую струю в работу учреждений», — отмечалось в одной из газет. Конечно, не обходилось здесь и без «административного восторга», состоящего, как водится, в доведении любой здравой идеи до абсурда. «Ведите эту работу серьёзно, деловито, без трескотни, без шума, — требовал от подчинённых первый секретарь обкома и горкома. — Бывает у нас и так — шуму на рубль, а дела на копейку. Свяжитесь теснее с партийными организациями, с общественностью самих учреждений». Теснее связь с народом, с рабочими коллективами — таков был один из главных жизненных принципов Кирова. До последнего своего дня на партийном учёте он состоял в ячейке третьей механической мастерской завода «Красный путиловец».

А ещё «Мироныч» терпеть не мог «пономарей партийной азбуки». Тех самых, которые, жонглируя на собраниях парой-тройкой зазубренных цитат из «классиков», бесконечно далеки от конкретного дела. Со свойственной ему пылкостью Киров убеждал других, что пришло время, когда в сопротивлении материалов большевики должны разбираться так же, как в сопротивлении классового врага. «Можно знать наизусть азбуку коммунизма, — подчёркивал он. — Но если она у тебя не лежит в сердце, ничего не выйдет, ты будешь псаломщиком коммунизма, а не бойцом. Если ты хочешь быть живым коммунистическим борцом, ты должен со всей большевистской яростью ополчиться против тех недостатков, которые тормозят наше строительство».

Недостатков и вправду было предостаточно. Число безработных в Ленинграде в 1926—1927 годах достигало 150 тысяч человек. Сокращалось промышленное производство, бездействовали многие цеха и предприятия. Специалисты с высшим образованием составляли лишь 1,25%, а со средним — 1,18% от общей численности рабочего класса города. Ряд строек был законсервирован. Плановые задания в целом оказались недовыполненными на 7,7%. Социальный накал создавали перебои с продовольственным снабжением.

Наведение порядка Киров начал с системы подготовки кадров: для модернизационного рывка требовалось подготовить не менее 64 тысяч квалифицированных инженеров и рабочих, построить сотню современных предприятий. Менее года понадобилось ему, чтобы вдвое расширить масштабы фабрично-заводского образования, открыть новые рабочие факультеты, профтехнические курсы и кружки. К 1931 году в промышленность Ленинграда влились 138600 новых работников. Только на 35 машиностроительных заводах технической учёбой было охвачено 58% трудящихся. Число студентов ленинградских вузов возросло с 41,1 до 66,2 тысячи человек. Высшее образование имели уже 22% хозяйственных руководителей.

Ижорский завод, «Красный путиловец», «Красная заря», «Русский дизель», завод имени Карла Маркса, «Электросила» и другие флагманы индустрии выполнили задание первой пятилетки (1928—1932 гг.) на 142%. Народное хозяйство страны стало получать из города Ленина мощные дизели, турбовоздуходувки, блюминги, турбины, трактора, обувные, трикотажные, полиграфические и другие машины. Всего за четыре года ленинградцами было освоено около 200 новейших производств. В 1930 году закрылось учреждение, являющееся вечным атрибутом капитализма, — биржа труда.

В самый разгар индустриализации, когда львиная доля государственных расходов шла на создание предприятий, приобретение передовой техники и оборудования, Киров заговорил вдруг о новом городском парке культуры и отдыха и строительстве большого стадиона. «Ну, это фантазия», — возразил ему кто-то из «ответственных работников». «Без фантазии коммунизм не построишь», — парировал первый секретарь. В 1932 году стараниями С.М. Кирова, объединившего усилия с руководителем Театра юных зрителей А.А. Брянцевым и композитором Д.Д. Шостаковичем, был открыт первый в Советском Союзе Дом художественного воспитания детей. Киров стал инициатором создания Института химической физики, проведения в Ленинграде Всесоюзного съезда генетиков, селекционеров и семеноводов. «Успехи действительно у нас огромны. Чёрт его знает, если по-человечески сказать, так хочется жить и жить» — так закончит Сергей Миронович свою знаменитую речь на XVII съезде партии в феврале 1934 года. Но жить ему, к несчастью, оставалось всего несколько месяцев.

  Великая дружба

Они познакомились и близко сошлись в 1918-м, в период организационного становления Народного комиссариата РСФСР по делам национальностей. Не только из-за собственного происхождения, но и в силу ключевого значения Кавказа для молодой Советской республики Сталин всегда с особым вниманием и тактом относился к выходцам из этого неспокойного региона. Известно подписанное сталинской рукой рекомендательное письмо, датированное маем 1918 года: «Прошу отнестись к подателю сего, товарищу Кирову, члену Народного Совета Терской области, с полным доверием». Доверие и глубокая симпатия были у них взаимными. «Земляк» — так тепло именуется Сталин в переписке С.М. Кирова с Г.К. Орджоникидзе.

«У Кирова со Сталиным во многом были общие вкусы, как в литературе, так и в музыке. Они порой слушали наряду с весёлой, бравурной музыкой и другую: «На сопках Маньчжурии», «Варяг», «Плещут холодные волны», нередко звучали романсы Вертинского», — делился своими детскими впечатлениями приёмный сын Сталина Артём Сергеев. Среди прочего Кирова и Сталина роднили и абсолютное наплевательство на личный комфорт, простота и непритязательность в быту. Всему Ленинграду был известен неказистый, изношенный кировский плащ. «Я вижу невысокого крепкого человека, одетого в вылинявший от солнца и непогоды макинтош», — подмечал характерные детали в своих заметках писатель А.Н. Толстой.

«Сталин его любил, — вспоминал В.М. Молотов. — Так, как к Кирову, Сталин на моей памяти относился потом только, пожалуй, к Жданову». Теснейшее общение и духовное родство со Сталиным имели порой неожиданные последствия. Киров, как ни удивительно, оказался причастным к глубокой реформе исторического образования в Советском Союзе в середине 1930-х годов. На тот момент в общественных науках господствовала так называемая школа академика М.Н. Покровского. Схематизм, присущий взглядам учёных данного направления, почти не оставлял места в отечественной истории для выдающихся имён и конкретных фактов, национального и культурного своеобразия «малых» народов России.

Лишь в начале 1936 года в «Правде» были опубликованы «Замечания по поводу конспекта учебника по истории СССР», написанные двумя годами ранее. Их соавторами и были И.В. Сталин, С.М. Киров и А.А. Жданов. «Замечания» эти начинались так: «Группа Ванага (разработчики проекта учебника) не выполнила задания и даже не поняла самого задания. Она составила конспект русской истории, а не истории СССР, то есть истории Руси, но без истории народов, которые вошли в состав СССР (не учтены данные по истории Украины, Белоруссии, Финляндии и других прибалтийских народов, северокавказских и закавказских народов, народов Средней Азии и Дальнего Востока, а также волжских и северных народов — татары, башкиры, мордва, чуваши и т.д.)».

Далее в чёткой и лаконичной форме излагались основные принципы, на которых должен быть основан новый, отвечающий научным критериям вариант учебника. В частности, указывалось, что «авторы конспекта слепо копируют затасканные и совершенно ненаучные определения всякого рода буржуазных историков, забывая о том, что они обязаны преподать нашей молодёжи марксистские, научно-обоснованные определения». В заключение делался следующий вывод: «Нужен такой учебник истории СССР, где бы история Великороссии не отрывалась от истории других народов СССР — это во-первых, — и где бы история народов СССР не отрывалась от истории общеевропейской и вообще мировой истории — это во-вторых».

Столь же конкретной и объективной критике был подвергнут и макет учебника Новой истории. Суждения друзей и единомышленников явились, по-видимому, плодом давних раздумий, итогом не одного «мозгового штурма». Сталиным и Кировым давалась резкая отповедь лицам, сводившим отечественную историю к пошлой сказке о том, «что Россия в прошлом представляла сосуд мерзости и запустения, … что «лень» и стремление «сидеть на печке» являются чуть ли не национальной чертой русских вообще, а значит, и русских рабочих, которые, проделав Октябрьскую революцию, конечно, не перестали быть русскими».

Результатом совместного сталинско-кировского творчества стало Постановление Совнаркома и ЦК ВКП (б) о преподавании гражданской истории в школах СССР от 16 мая 1934 года. Оно нацеливало учителей на преподавание «гражданской истории в живой занимательной форме с изложением важнейших событий и фактов в их хронологической последовательности, с характеристикой исторических деятелей».

Когда Киров падёт от пули подлого и жалкого убийцы, Сталин организует поминки по лучшему другу на своей собственной квартире в Кремле. Будет говорить кратко, глухим голосом, не расправляя плеч. И вдруг, как будто воспрянув, произнесёт: «Если мы будем плакать, если будем распускать сопли, то этим мы оскорбим память нашего дорогого друга. Горю — конец! Начинаем снова работать. В тяжёлом труде будем с радостью продолжать наше общее дело. Это будет лучшей памятью дорогому товарищу Кирову. Он без страха шёл на борьбу. Он знал, что исход в борьбе может быть и таким лично для него. Но он был уверен в нашей победе и без колебаний готов был отдать за это свою жизнь».

  Об одной исторической фальшивке

Писатель Константин Федин назвал Кирова «деятелем огромной чистоты». Говорят, грязь к чистоте не прилипает. Но вряд ли ещё найдётся историческая фигура, над гибелью которой был бы возведён такой величины «курган» из нелепых версий, грязных сплетен и прочего непотребства. Пожалуй, всех переплюнул самый «человечный и законопослушный» тележурналист Пиманов. В одной из авторских передач он в буквальном смысле слова вывернул наизнанку поношенное кировское бельё. До подобного изуверства и мерзости не опускался даже Геббельс со своими присными.

А началось всё это почти сразу, в том трагическом декабре 1934 года, с паскудных частушек про «огурчики-помидорчики». То, что полуподпольно, вполголоса распространяли бывшие «нэпманы» и кулацкие недобитки, официально первым озвучил Троцкий: «Безусловно, сами бы они (сотрудники НКВД. — И.М.) не пошли по собственной инициативе на убийство Кирова, если бы не было прямого, в той или иной форме, указания Сталина».

Двадцать два года спустя уже не выдворенный из страны раскольник и политический провокатор, а первое лицо партии на весь мир протрубит о ликвидации Сталиным «политического конкурента», получившего на съезде более внушительную поддержку, чем действующий генсек. Даже после своей отставки Хрущёв продолжит кликушествовать: «Конечно, не лично Сталин поручал дело Николаеву. Для этого Николаев был слишком мал. Но у меня нет сомнений, что по поручению Сталина кто-то его подготовил. Это убийство было организовано сверху». «То, что Хрущёв бросил тень на Сталина, будто бы тот убил Кирова, — это гнусность», — заочно ответит ему другой персональный пенсионер — В.М. Молотов. Хуже всего, что гнусная ложь тиражировалась в миллионах учебников. Возьмём для примера вышедшее в свет в 1962 году второе издание «Истории КПСС» под редакцией академика Б.Н. Пономарёва. «Многие делегаты (XVII съезда партии. — И.М.), — говорилось в этой книге, — считали, что наступило время переместить Сталина с поста генсека на другую должность». И далее, на той же странице, чтобы ни у кого не возникало никаких сомнений, гибель С.М. Кирова трактовалась следующим образом: «Это было заранее продуманное преступление, обстоятельства которого, как сообщил Н.С. Хрущёв на XXII съезде КПСС, ещё выясняются».

Сказано — сделано. С 1956 по 1990 год «выяснением обстоятельств» занимались шесть (!) статусных государственных и партийных комиссий. С особым усердием разыскивались доказательства уничтожения бюллетеней делегатов знаменитого «Съезда победителей», в кулуарах которого Киров якобы назывался альтернативным кандидатом на пост лидера партии. Стараниями тех, кто выполнял этот подлый заказ, возникла дурно сочинённая легенда о реплике не то Сталина, не то Кагановича: «Неважно, кто и как голосует. Важно, кто и как считает».

Послушаем, однако, самого Л.М. Кагановича, курировавшего в 1934 году в ЦК вопросы организационно-партийной работы: «Выходим мы из дворца, с заседания (съезда. — И.М.) — я, Хрущёв и Булганин. Хрущёв был первым секретарём горкома, а я был первым секретарём МК. Хрущёв, обращаясь к Булганину, в шутку говорит: «Тебе, брат, наложат голосов!» А Булганин отвечает: «Я не сомневаюсь, что и тебе, Никита, наложат!» А я посмеиваюсь, говорю: «Наложат и вам обоим, и мне тоже наложат! Наложат понемногу всем — так всегда бывает. И Молотову, и Ворошилову, и Микояну. Кому не наложат — Сталину, Калинину и Кирову, и, может быть, Орджоникидзе не наложат. А так — всем понемножку». Каганович почти не ошибся: «наложили» всем понемногу. В результате тайного голосования единогласно в состав ЦК прошёл М.И. Калинин. Кандидатура И.В. Сталина получила три голоса «против». Недоверие С.М. Кирову высказали четверо, а вот Н.С. Хрущёву, несмотря на ещё небольшую его известность, 22 делегата.

В 1960-е, когда «обстоятельствами» убийства Кирова занималась очередная комиссия, на собеседование в Москву была вызвана делегат семнадцатого партсъезда А.Г. Слинько. Ветеран партии показала: «Я не помню, чтобы на съезде обсуждался вопрос о замене Сталина на посту генерального секретаря». На фоне беспрецедентных результатов первой пятилетки, растущих симпатий к СССР во всём мире, неуклонного укрепления позиций партии никаких антисталинских настроений у основной массы делегатов не было и быть не могло. Имелись они лишь у охвостья разгромленных оппозиционных блоков. Именно им было выгодно вбить клин между Сталиным и Кировым.

Даже если не принимать точку зрения ряда историков об «оппозиционном следе», ведущем к трагедии 1 декабря 1934 года, тот выстрел в коридоре Смольного предстаёт символическим актом противоборства двух общественных сил, двух тенденций. В личности С.М. Кирова концентрировалось всё самое передовое: твёрдая идейность и революционное бесстрашие, мощный интеллект и богатая духовная культура, трудолюбие и самоотверженность, историческое творчество и устремлённость к великой цели. «Всё типичное для русского было воплощено в нём, — писал в очерке «Русский богатырь» Алексей Толстой. — У него был умный, далеко и ясно видящий весёлый глаз. Он был смел, изобретателен, хитёр в деле, добр и задушевен к тем, ради кого, не щадя, тратил свои силы, быстр и решителен в бою с врагами».

«Вычищенный» было из партии, но проскользнувший обратно Николаев, напротив, был живым олицетворением всего ущербного и отвратительного. Тупого невежества и социального паразитизма. Шкурничества и карьеризма. Приспособленчества и бытового разложения. Бешеной зависти и мелочной мстительности. Когда во второй половине XX века «генерация Кировых» иссякнет, командные высоты партии и государства постепенно займут такие вот «оборотни». Именно они, перешагнув через могилы борцов за социализм, в 1991 году установят, наконец, в стране свою диктатуру — диктатуру скотства. «Не составляет секрета то, почему имя Сергея Мироновича Кирова вызывает ненависть у последователей ельциных, чубайсов и гайдаров, — говорилось в Постановлении Президиума ЦК КПРФ от 9 июня 2009 года, — Киров известен как человек, который боролся за власть трудового народа. Был одним из главных организаторов индустриализации. Отстраивал страну, развивал её экономику и культуру в интересах большинства граждан. Не щадил расхитителей народного добра, казнокрадов и спекулянтов. Его имя по-прежнему уважаемо в России. Оно остаётся символом эффективной деятельности подлинно народной власти».

В советские годы существовала добрая традиция: в торжественные дни вручения партийных документов каждый вступивший в ряды КПСС получал вкладыш в партийный билет со словами С.М. Кирова, берущими за душу: «Партийный билет — это личное знамя большевика. И пронести его надо через всю жизнь незапятнанным, без потерь». Думается, настала пора возродить эту традицию. Что это значит — сберечь своё партийное знамя в чистоте — Киров показал нам личным примером.