«Кто против индустриализации?» — газета «Правда» (№101) о кризисе инвестиций в России

  Отбросим иллюзии: ключевая ставка ЦБ давно превратилась в абстрактную иллюстрацию для учебников по макроэкономике. Мало кто из реальных предпринимателей занимает деньги под мифические 14%. Это только в пресс-релизах Банка России кредитные условия у нас «умеренно жёсткие», а в отделениях коммерческих банков действуют настоящие заградительные тарифы.

Средневзвешенная ставка по кредитам до года для малого и среднего бизнеса ещё в июне 2026 года перевалила за 18% годовых. Льготная программа минэкономразвития для пострадавших селлеров Wildberries предлагает им займы под ставку «ключ плюс три процента», то есть под 17% годовых. И это считается господдержкой! Для всех же остальных, кто на свой страх и риск пытается открыть кофейню, запустить новое производство или расширить складские мощности, без государственных субсидий кредитный ценник выглядит так: Сбербанк выдаёт средства на развитие по тарифу от 20—22%, а если проект связан с чем-то сложнее перепродажи товаров на маркетплейсе, то эффективная ставка легко улетает к 25% годовых и выше.

Просто прикиньте: чтобы окупить кредит под 22—25%, бизнес должен генерировать чистую рентабельность в разы выше этой цифры. Ведь надо же ещё налоги заплатить, а также обязательные сборы, взносы, пошлины и разного рода социальные тарифы. И это в стране, где маржинальность (прибыльность) большинства производств колеблется в районе 10—15%! Брать кредит на таких условиях можно только в одном случае: если вам завтра отключат свет и нужно срочно купить генератор, чтобы не пропал скоропортящийся товар. Ни один вменяемый инвестор не станет строить новый производственный цех на заёмные деньги под 25% годовых. Проще положить избыточную выручку на депозит (банки сейчас держат его доходность на уровне 13,4 — 19%, отчаянно конкурируя за ликвидность), чем пытаться расширить свой бизнес. Нет никакого смысла рисковать: нанимать людей, закупать оборудование, если банк готов платить тебе за инвестиционную паузу почти столько же, сколько ты сможешь заработать, производя реальные товары и услуги!

Впрочем, глава Центробанка в своём официальном заявлении от 11 сентября утверждала: «Инвестиционная активность постепенно восстанавливается после слабой динамики в первом квартале. Продолжается реализация крупных проектов в ряде отраслей — химической промышленности, электроэнергетике, производстве транспортных средств».

Смысл её высказывания в следующем: инвестиции растут, несмотря на ставку в 14%, экономика адаптировалась к высокой стоимости денег и политика ЦБ правильная. Однако надо хорошо понимать: о чём это она говорит? Речь о реализации крупных проектов с государственным участием или субсидированием, которые куда менее чувствительны к ключевой ставке, чем начинания малого и среднего бизнеса. Набиуллина оправдывает свою позицию тем, что рост инвестиций якобы уже начался даже без смягчения денежной политики.

У предпринимателей и экспертов, не связанных столь тесно с миром банков и финансов, как Набиуллина, совершенно иное мнение. Реакция делового сообщества звучит как вздох обречённого человека. Так, Александр Шохин, президент Российского союза промышленников и предпринимателей (РСПП), а по совместительству уполномоченный при президенте РФ по защите прав предпринимателей (бизнес-омбудсмен), весьма дипломатично высказался: «Хотелось бы, чтобы Центральный банк сделал хотя бы небольшой шаг в сторону снижения — пусть на 0,25 процентных пунктов… Очень трудно совместить неизменную ставку с курсом на запуск нового инвестиционного цикла».

А вице-президент Торгово-промышленной палаты Елена Дыбова назвала вещи своими именами без дипломатических экивоков: «К сожалению, это разочарование. В очередной раз мы понимаем, что ситуация со стороны бизнеса подмораживается. Это значит, что все негативные тенденции последнего времени, к сожалению, видимо, будут только нарастать. Хочется понять, где Центробанк увидел инвестиционную активность? В том анализе и той аналитике, которые мы видим, все инвестиции — это либо завершение проектов, находящихся на высокой стадии готовности, которые бросить нельзя, либо то, что безотлагательно нужно делать в этой экономической ситуации. Бизнес принимает решения не в пользу развития».

Да и цифры Росстата не подтверждают утверждений главы Центробанка: они кричат скорее о том, что инвестиционный бум закончился, толком даже не начавшись.

Совсем ещё недавно нам рассказывали про «опережающий рост»: ВВП прибавил 4,1% в 2023 году и 4,9% — в 2024-м на фоне импортозамещения и высоких госрасходов, а инвестиции в основной капитал выросли на 9,8% и 8,4% соответственно. А потом — вдруг холодный душ. В 2025 году экономический рост замедлился до 1%, а инвестиции впервые за долгое время пошли вниз — упали на 2,3%. А то, что началось в 2026-м, язык не повернётся назвать «естественной инвестиционной паузой», о которой любит рассуждать министр экономического развития Решетников. В первом квартале 2026-го падение ускорилось до 14,3%! За первое полугодие текущего года инвестиции в основной капитал снизились почти на 10% по сравнению с прошлым годом.

Но самое удивительное кроется в структуре вложений. По итогам первого квартала 2026 года доля собственных средств в источниках инвестиций достигла 62,7% по сравнению с 56,7% по итогам 2024 года и около 59% — в 2025-м. Это то, что экономисты называют «бегством от кредитов»: когда коммерческие фирмы сокращают долги и избегают новых займов, предпочитая опираться только на собственные финансы. По данным ЦБ, объём новых кредитов малому и среднему бизнесу в 2025 году упал на 14,9% — до 14,5 трлн рублей, а в 2026-м снижение продолжилось — ещё минус 4,5% за январь — июнь. При этом число компаний, не справляющихся с обслуживанием долга, растёт: на 1 мая 2026 года каждый шестой заёмщик МСП допустил просрочку. А по данным Эксперт РА, доля проблемных кредитов в портфеле реального малого бизнеса по итогам 2025 года достигла 17,8% — против 12,2% годом ранее. Всё перечисленное — очень негативные макроэкономические симптомы, ведь без наращивания эффективных кредитных портфелей экономический рост невозможен.

Бизнес бежит от кредитов при ставке в 14%, а ЦБ не делает ничего, чтобы остановить этот процесс. Проекты, обеспечивающие рентабельность выше кредитной ставки, почти иссякли. ЦБ с неизменным упорством борется с инфляцией при помощи ставки, хотя её источники — не монетарные. Предприниматели всё чаще развивают свои компании на собственные сбережённые средства, без банковских кредитов. Качество подобных инвестиций, правда, вызывает вопросы. Бизнес предпочитает экономить на технологическом обновлении: по итогам первого квартала доля затрат на закупку машин и оборудования просела до 34% против 36,7% годом ранее. Вместо закупки новых станков и производственных линий происходит «латание дыр» за счёт дешёвого ремонта имеющегося устаревшего парка оборудования.

И как результат «умеренно жёсткой» денежно-кредитной политики последних лет — промышленность России продолжает стремительно стареть и дошла до предела износа. По данным минпромторга, уровень деградации станочного парка превысил 60% (в отдельных отраслях 80—85%), а фактический срок службы машин — в два с лишним раза больше нормативного. Степень износа основных фондов в обрабатывающем секторе превысила 50%. Доля оборудования моложе пяти лет в российской промышленности составляет 4—7% против 50—60% в США и Германии. Для сравнения: в 1970 году этот показатель в РСФСР был на уровне 40%. Средний возраст оборудования в США — около 6—7 лет, а в России — 12—16, причём в металлургии он достигает 18 лет. Проще говоря, американский или немецкий завод обновляет станочный парк каждые 5—7 лет, а российский — раз в 15—20 лет.

Обновление промышленного оборудования у нас фактически остановлено: коэффициент выбытия основных фондов застыл на аномально низких 0,9—1%. Поэтому директора продолжают латать старые советские прессы, потому что при нынешней ключевой ставке ЦБ покупка нового импортного обрабатывающего центра не окупится никогда! В итоге вместо технологического рывка получаем консервацию отсталости.

Но есть ещё один малоприятный и очень показательный нюанс: ЦБ бравурно рапортует о восстановлении инвестиционной активности, глядя на отчёты компаний, которые вынуждены любой ценой добивать свои долгострои. И подчас это приводит к неожиданным банкротствам.

Возьмём Красногорский гидроузел под Омском — этот памятник управленческой близорукости, который не раз пытались достроить к очередному юбилею города. Работы встали в 2025 году, когда у генподрядчика ООО «МежРегионСтрой» начались финансовые проблемы. В 2024 году компания показала выручку в 16,2 миллиарда рублей и чистую прибыль около 407 миллионов, но уже в 2025-м ушла в убыток на 2,9 миллиарда. Стоимость кредитования свыше 20% годовых оказалась непосильной: денег перестало хватать даже на зарплаты рабочим, и компания ушла в процедуру банкротства.

Данный пример наглядно демонстрирует логику текущего кризиса: даже для предприятия, показывающего неплохую операционную прибыль, обслуживание оборотных кредитов под заградительный процент уничтожает позитивные результаты.

А вот ещё пример — судьба гиганта индустрии строительных материалов компании «Цемрос» (крупнейшей российской группы, занимающейся производством и реализацией цемента). В 2025 году она вынуждена была остановить печи на двух заводах в Белгородской и Ульяновской областях, а в январе 2026-го предприятие в Липецкой области перешло в режим лаборатории и упаковки. Печь для обжига выключена, новые стройматериалы больше не выпускаются, на предприятии сохранён лишь минимальный персонал: лаборатория работает для контроля качества остатков на складах, а упаковочные линии досыпают в мешки продукцию, выпущенную раньше.

Спрос на стройматериалы упал вместе с исчезновением доступной ипотеки, и расширять производство теперь никто не собирается. И здесь мы видим, что кредитная политика Центробанка создаёт не просто проблемы отдельным предприятиям, а СИСТЕМНЫЕ проблемы! Многие новые значительные строительные проекты заморожены на этапе котлована — и это уже не отдельные казусы, а массовое явление.

Так, «Ростех» заморозил строительство трёх мусоросжигательных заводов: двух в Подмосковье и одного в Казани. Глава госкорпорации Чемезов объяснил это президенту России предельно просто: «до лучших времён, когда будут более дешёвые деньги». В лесопромышленном комплексе приостановлена четверть всех инвестпроектов: 81 из 309. Ещё пример: госкорпорация ВЭБ.РФ и компания Rockwell Capital заморозили строительство целлюлозно-бумажного комбината «Тайга Богучаны» в Красноярском крае на 150,8 миллиарда рублей. На рынке дата-центров остановлена треть заявленных проектов: 38 из 128 на сумму 168,6 миллиарда рублей. Девелоперы жилья тоже сдали назад: одна только ГК ФСК перенесла на 12 месяцев запуск 40 корпусов общей площадью 1,5 миллиона квадратных метров. В 10 из 16 городов-миллионников объёмы запуска новых проектов жилищного строительства снизились на 3—35%.

В Подмосковье заморожены 211 проектов индивидуального жилищного строительства. Завод крупнопанельного домостроения в подмосковной Кашире стоимостью 4,3 миллиарда рублей, торжественно анонсированный как драйвер отрасли, должен был заработать ещё в первой половине 2026 года, однако сроки ввода уже неоднократно сдвигались. Но даже если предприятие начнёт работу, то скорее всего ненадолго: себестоимость панелей с учётом кредитных процентов сделает их «золотыми» и покупателей на них найти не удастся. Инвестор просто вынужден продолжать вливать в данный проект заёмные деньги, потому что на полпути бросить объект за 4,3 миллиарда дороже, чем попытаться его достроить.

Точно так же статистика об «успешных инвестициях» вызывает множество вопросов, когда мы спускаемся на уровень предприятий, вообще не имеющих государственных субсидий. За первое полугодие 2026 года упрощённую процедуру ликвидации в стране прошли почти 48 тысяч компаний малого и среднего бизнеса. Это в три раза больше, чем годом ранее. Если в прошлые годы большая часть ликвидаций приходилась на техническую чистку реестра от фирм-однодневок, то сейчас каждый месяц по экономическим причинам исчезают 12—15 тысяч реально работающих предприятий.

В малых промышленных городах этот процесс выглядит не как ухудшение абстрактного макроэкономического показателя, а как медленное угасание жизни. Возьмём Верхний Уфалей в Челябинской области — население около 22 тысяч человек. Город давно лишился своего индустриального сердца с закрытием «Уфалейникеля», но сейчас даже остатки местной экономики добивает стоимость заёмных денег.

«Уфалейникель»... Для Верхнего Уфалея это слово всегда значило больше, чем просто название завода. Это был Верхне-Уфалейский никелевый комбинат — один из первенцев цветной металлургии Советского Союза, сердце города, которое начало биться 2 августа 1933 года, когда здесь получили первый роштейн (от немецкого Rohstein — «сырой камень» — промежуточный продукт цветной металлургии, сырой сплав сульфидов металлов, который получают при первой плавке руды). Это означало, что завод успешно освоил технологию извлечения никеля, и его печи заработали в штатном режиме.

Сюда, в уральскую глушь, Советская власть отправила лучших геологов и инженеров ещё в начале тридцатых. В разгар первой пятилетки здесь заложили первый камень «ударной стройки», а уже через два года завод дал металл для оборонки и тяжёлой промышленности страны. Почти век этот дымный гигант кормил город. Жизнь здесь измерялась не календарём, а сменами: отцы шли на рудники, матери — в цеха, а сыновья, окончив школу, надевали просторные робы металлургов. Продукция «Уфалейникеля» отгружалась во все концы Советского Союза.

В новейшей истории завод стал вторым по величине производителем никеля в России, войдя в группу компаний «СИБПЛАЗ». Казалось, что так будет всегда. Но рыночная конъюнктура оказалась жёстче советской плановой экономики. К 2016—2017 годам, когда мировые цены на никель внезапно рухнули, старые печи «Уфалейникеля» уже выработали свой ресурс и требовалась дорогостоящая модернизация для продолжения работы. Собственных денег на это из-за неблагоприятной конъюнктуры не хватило, а кредиты уже стоили порядка 18% годовых и выше. И как результат — заводские факелы над городом стали гаснуть один за другим.

Для Верхнего Уфалея это обернулось катастрофой: предприятие, накопив долгов на 17,7 миллиарда рублей, в октябре 2017 года окончательно остановилось и вскоре было признано банкротом. Около двух тысяч человек — почти десятая часть населения города — остались без работы, а сам завод был законсервирован и подготовлен к распродаже имущества.

Завод теперь мёртв, оставив после себя лишь пустые корпуса, ржавые рельсы подъездных путей и память о времени, когда маленький уральский городок плавил металл для великой державы. Власти обещают возрождение: на месте «Уфалейникеля» строят цинковый электролизный завод за 26,5 миллиарда рублей. Стройка начата: фундаменты залиты, металлоконструкции смонтированы, оборудование установлено, но сроки запуска уже четырежды сдвигались: с 2023-го на 2024-й, потом на 2025-й, теперь на конец 2026-го. Но когда завод фактически заработает — по-прежнему неизвестно. А пока что малый бизнес задыхается: выручка в розничной торговле города резко упала, домостроение рухнуло почти на четверть после отмены льготной ипотеки, и городские предприниматели закрывают свои предприятия из-за того, что маржа даже в 15% физически не покрывает платежей процентов банку при кредите под 25%.

Похожая картина в Тавде Свердловской области — городе с 32 тысячами жителей, который всю свою историю был столицей уральской лесной промышленности. Сегодня от всей индустриальной мощи города осталось лишь одно градообразующее предприятие — Тавдинский фанерно-плитный комбинат, основанный в 1941 году, когда сюда эвакуировали производство авиационной фанеры для нужд фронта. На комбинате трудятся около 500 человек, каждое рабочее место на предприятии кормит семью, а косвенно — ещё и тех, кто обслуживает комбинат: логистов, ремонтников, столовые, торговлю.

В феврале 2026 года губернатор Свердловской области Денис Паслер лично приехал на комбинат и потребовал от руководства «масштабировать производство» — увеличить выпуск на 20—25% и поднять зарплаты до среднеобластного уровня. Попытка выполнить указание губернатора из-за высокой стоимости заёмных денег закончилась плачевно. Чтобы нарастить выпуск, комбинату нужно обновлять парк лесозаготовительной техники: харвестеров (лесозаготовительных комбайнов) и лесовозов, большей частью импортных. Оплата лизинга таких машин при ключевой ставке в 14% означает, что ежемесячные платежи съедают практически всю прибыль предприятия. Выручка комбината в 2025 году — 1,2 миллиарда рублей. После выплаты налогов по зарплате 500 сотрудникам, оплаты обслуживания основных фондов и процентов по кредитам остаются только долги...

В апреле 2026 года лесопромышленная компания «Иртыш» из Омской области подала в Арбитражный суд Свердловской области иск о признании Тавдинского фанерно-плитного комбината банкротом: сумма претензий составляет 17,7 миллиона рублей.

По данным администрации Тавдинского округа, за 2025 год общий объём промышленного производства в городе снизился на 23,4%, а в обрабатывающем секторе — на 32%. Многие предприятия перешли на сокращённую неделю, чтобы не отправлять людей на улицу. Для города, который в довоенные годы давал 40% всей лесопильной продукции Урала, это медленная трансформация из промышленного центра в точку выживания.

Федеральный центр смотрит на описанные выше процессы из заоблачных высот: для кремлёвских чиновников ситуация в Верхнем Уфалее формально описывается статусом ТОСЭР (территории опережающего социально‑ экономического развития) и многообещающими планами строительства нового завода. Для Росстата наблюдаемое падение инвестиций — временное, но не критичное колебание макропоказателей. А в реальности наблюдается вот что: в регионах массово закрываются существовавшие десятилетиями предприятия, в том числе из-за недоступности кредитов. Регулятор борется с инфляцией, сокращая спрос на деньги, и одновременно убивает предложение отечественных товаров и услуг.

Мы имеем сегодня экономику, которая занята нещадной эксплуатацией и латанием фундамента советского индустриального наследия, вместо того чтобы инициировать новую, современную индустриализацию. Цена подобной беспечности — утраченная динамика развития, когда каждый новый проект слишком дорог, а важнейшие реализованные проекты теряют способность к тиражированию. И восстановить необходимую динамику экономического роста будет стоить гораздо дороже, чем снизить ключевую ставку до приемлемого уровня уже сегодня.