В. БЕЛИНСКИЙ.

Это было время угодливого верноподданничества, жестокого подавления инакомыслия и мнимого патриотизма. Время палочного режима, прикрытого блеском официальных торжеств и многочисленных празднеств. Время незыблемой верховной власти, утопившей в крови попытку восстания, поднятого несогласными с унижением собственного народа, обреченного на рабство и нищету. Это было время, когда, по словам Белинского, только в литературе, несмотря на «татарскую цензуру», чувствовались еще жизнь и движение вперед.

В КОНЦЕ 1839 ГОДА Виссарион Григорьевич Белинский переезжал из Москвы в Петербург. Переезд сам по себе — дело хлопотное и затратное. Но если при этом отрываешься от своего корня, то потом долго еще саднит на душе от чувства потери. Белинский укоренился в Москве. И хотя внешне радовался перемене жизни (Петербург манил его с пушкинских времен), но про себя переживал будущую утрату. Москва, Москва! Сюда он рвался из провинциального Чембара, убеждая отца, уездного лекаря, что бедность их не может быть преградой к дальнейшему образованию. Здесь он три года учился на словесном отделении Московского университета, входил в кружки даровитой молодежи, обретая верных друзей на всю жизнь.

Здесь решился вступить на литературное поприще, написал трагедию в духе Шиллера «Дмитрий Калинин», представленную на суд университетских профессоров и вызвавшую у них настоящий переполох: еще бы, двадцатилетний студент замахнулся на святая святых — право собственности, и нет нужды, что собственностью были живые люди. Исключенный из университета «за неспособностью», он сполна изведал, как много сил, труда и мужества потребно человеку, чтобы выстоять, не потерять себя, не погубить свой талант. Нашлись среди университетских профессоров и такие, что протянули руку помощи. Профессор Надеждин привлек его, оставшегося без всяких средств к существованию, к работе в своем журнале «Телескоп».

Здесь пришел к нему первый творческий успех: его большая программная статья, опубликованная в газетном приложении к журналу — «Молве», вызвала настоящий восторг читающей публики. Имя Белинского сразу оказалось на слуху и достигло Петербурга. Автору нашумевшей статьи было всего 23 года, он еще не уверился в том, что критика — его окончательное призвание, и пытался писать драмы, чувствуя большое тяготение к театру.

Но через год Надеждин, уезжая за границу, поручил Белинскому издание журнала. Он всецело ушел в эту работу, входя во вкус журналистики, а когда журнал был запрещен за публикацию «Философического письма» Чаадаева, помыкавшись без работы и без денег, стал негласным редактором «Московского наблюдателя».

Однако тяжелое материальное положение этого издания не оставляло надежд на будущее, и он принял предложение издателя Краевского возглавить критический отдел в журнале «Отечественные записки». Хотя Белинскому с его больными лёгкими решительно противопоказан был переезд в сырой, пасмурный Петербург, другого способа продолжить литературную деятельность не оставалось.

Труднее всего было расстаться с тесным дружеским кружком, сопровождавшим его по жизни. Из этого кружка вышли самые яркие деятели науки и искусства, определившие умственный и нравственный уровень русской интеллигенции.

Первые в этой плеяде — Герцен и Огарёв, Боткин и Бакунин, Грановский и Станкевич. Это были молодые, веселые, полные жизни люди. Их признанным авторитетом, вдохновителем идейной жизни, общим любимцем, по воспоминаниям современников, был именно Белинский.

Что же составляло суть этой удивительной личности, что привлекало к нему все умы и сердца? И откуда бралась в этом скромном, внешне непритязательном человеке такая покоряющая сила?

Конечно, друзья, а тем более читатели-современники не мыслили такими определениями, как «светлая личность» или «гигант ума». Напротив, все отмечали его внешнюю заурядность и нежелание хоть как-то преподносить себя. К тому же он был неловок, натыкался на мебель, ронял стулья, подчас попадая в смешные положения. И в наше время это дало возможность английскому дра-матургу Тому Стоппарду хоть и добродушно, но всё же окарикатурить его образ в своей эпопее для театра «Берег утопии», поставленной Российским академическим молодежным театром.

Белинский, над которым иноземный драматург позволяет себе подшучивать, уже в ту далекую эпоху понимал, что государственная машина угнетения и насилия сама по себе не остановится: ее надо сломать. Тогда народы России, освободившись от гнета крепостничества и царизма, своими силами создадут новый общественный строй и передовую культуру, сыграют огромную прогрессивную роль в истории человечества.

Именно о такой России мечтал Белинский-патриот: «Завидуем внукам и правнукам нашим, которым суждено видеть Россию в 1940 году, стоящую во главе образованного мира, дающую законы и науке, и искусству и принимающую благоговейную дань уважения от всего просвещенного человечества…»

Нет, он не сразу пришел к таким убеждениям. В кружке Станкевича начинали с изучения философии Гегеля, которая представлялась всё объясняющей и дающей силы для созидательной деятельности. Удивительным кажется сегодня, что «неистовый Виссарион», как звали его друзья, первоначально поддерживал многие тезисы гегелевского идеализма и развивал теорию чистого искусства. Но даже в ту пору он отстаивал принципы реализма и не сомневался в общественной роли искусства.

Постепенно, в борьбе с крепостническими порядками царской России, менялось мировоззрение Белинского. Идеалистическая система Гегеля рушилась — оставался действительным только его диалектический метод. Так в домарксовскую эпоху Белинский шел путем глубокого и оригинального мыслителя к пониманию материалистической диалектики. Он понял, что капитализм, идущий с Запада, несет те же крепостнические уродства, только прикрытые демагогией. Никаких иллюзий по поводу буржуазии. «Горе государству, — писал Белинский, — которое в руках капиталистов, это люди без патриотизма, без всякой возвышенности в чувствах. Для них война или мир значат только возвышение или упадок фондов — далее этого они ничего не видят».

Ну разве не о сегодняшнем дне сказано?

Постепенно сформировались социалистические воззрения Белинского.

«Я теперь в новой крайности, — писал он Боткину, — это идея социализма, которая стала для меня идеею идей, альфою и омегою веры и знания… Социальность — вот мой девиз…»

Новые идеи Белинского, конечно, поражали его друзей и соратников, заставляли по-новому осмысливать действительность. Авторитет философа и мыслителя подкреплялся неустанной работой критика. Работоспособность его была исключительной: он мог по восемь часов подряд не отрывать пера от бумаги. Не было, кажется, такого литературного события, такой новой публикации, на которую бы он не реагировал. Утверждая принципы реализма и народности, отстаивая демократизм литературы, доступность ее для людей всех сословий, он разрабатывал основы русской революционно-демократической эстетики.

И при этом как же он угрызался из-за своих промахов, как порицал себя за былые заблуждения, называл безобразными свои статьи в «Московском наблюдателе», говорил, что его прежние толкования с позиций идеализма лежат на нем несмываемым пятном. В его отъезде из Москвы в Петербург было что-то от стремления начать жизнь с чистого листа. В то же время он понимал, что укрепление его позиций в столице необходимо для дальнейшего развития общественной, политической и духовной жизни страны.

Начался самый плодотворный — петербургский период в жизни Белинского. Уже семейный человек с новыми заботами и обязанностями, он по-прежнему всецело отдавал себя журналу, собирая вокруг себя единомышленников. Продолжалась дружба с критиком Панаевым; в его литературном кружке Белинский встретил молодого Некрасова и первым разглядел в нем большого поэта. В это время его очень волновала и поэтическая судьба Лермонтова.

Из года в год делал Белинский большие обзоры русской литературы, исследуя ее теперь уже с революционно-демократических позиций.

«Умру на журнале, — пишет он другу Боткину, — и в гроб велю положить под голову книжку «Отечественных записок». Я — литератор, говорю это с болезненным и вместе с тем радостным и горьким убеждением. Литературе расейской — моя жизнь и моя кровь…»

Близкие, приходя к нему домой, иногда заставали его играющим со своей маленькой дочкой или пересаживающим комнатные цветы, до которых он был большой охотник, — ему, как всякому человеку, нужна была разрядка, но лучшей разрядкой становилось опять-таки чтение.

Он читает первый том «Мёртвых душ», присланный ему в рукописи из Москвы. Гоголь занимает особое место в его жизни — вот кто целиком отвечает запросам Белинского. В «петербургских» повестях он показал бесправие и униженность маленького человека, в «Миргороде» — бесплодность патриархального застоя. Белинский откликнулся на эти публикации большой статьей. Именно его аналитический разбор этих повестей обратил на Гоголя особое внимание читателей.

А когда в Петербурге и Москве был показан «Ревизор», в котором имперская Россия предстала во всем своем безобразии, именно Белинский во всеуслышание сказал свое веское одобрительное слово. И хотя большинство исполнителей не поняло пьесы и разыграло ее как фарс, жестокая правда этой «комедии» была вскрыта острым и наблюдательным критиком. К этому периоду относится сближение Гоголя с Белинским. Начались переговоры о сотрудничестве в «Отечественных записках» — Белинский хотел вырвать писателя из окружения «официальных народников». Но Гоголь не посмел бросить вызов своим «опекунам» из консервативного лагеря. Да разве они могли осмыслить его шедевр — «Мёртвые души»? Только унизить своими замечаниями.

Зато Белинский высоко оценил «творение чисто русское, национальное, выхваченное из тайника народной жизни, столь же искреннее, сколь и патриотическое… творение глубокое по мысли, социальное, общественное и историческое».

А впереди было еще открытие Достоевского! Как бы ни складывалась потом судьба этого выдающегося писателя, как бы ни менялись его убеждения и взгляды, он навсегда сохранил благодарное чувство к Белинскому, высоко оценившему его первую повесть «Бедные люди». Воспоминание о счастливой минуте, когда он был «посвящен в писатели главой русской литературы», помогло ему пережить каторгу. А ведь осужден и на десять лет выброшен из литературной жизни он был за чтение и распространение знаменитого письма Белинского к Гоголю.

Письмо это ввиду его полной крамольности распространялось в списках. Написанное летом 1847 года в силезском Зальцбрунне, славившемся своими минеральными водами, якобы излечивающими чахотку, это письмо уже самим фактом своего появления доказывало, как мало думал Белинский о себе, о своем покое и благополучии и как сильно волновали его общественные страсти.

Христианское смирение, исповедуемое Гоголем в «Избранных местах из переписки с друзьями», сочетавшееся с проповедью кнута для народа, привело Белинского в ярость. Его страстная натура сполна выразила себя в отповеди мракобесию. В «Письме к Гоголю» Белинский выразил ту недопустимую мысль, за одно только усвоение которой людей выводили потом на эшафот.

Из «Письма к Гоголю»

«Россия видит свое спасение не в мистицизме, не в аскетизме, не в пиэтизме, а в успехах цивилизации, просвещения, гуманности. Ей нужны не проповеди (довольно она слышала их!), не молитвы (довольно она твердила их!), а пробуждение в народе чувства человеческого достоинства, столько веков потерянного в грязи и соре, — права и законы, сообразные не с учением церкви, а с здравым смыслом и справедливостью, и строгое по возможности их исполнение. А вместо этого она представляет собою ужасное зрелище страны, где люди торгуют людьми, не имея на это и того оправдания, каким лукаво пользуются американские плантаторы, утверждая, что негр не человек; страны, где люди сами себя называют не именами, а кличками: Ваньками, Васьками, Стешками, Палашками; страны, где, наконец, нет не только никаких гарантий для личности, чести и собственности, но нет даже и полицейского порядка, а есть только огромные корпорации разных служебных воров и грабителей! Самые живые, современные национальные вопросы в России теперь: уничтожение крепостного права, отменение телесного наказания, введение по возможности строгого выполнения хотя бы тех законов, которые уж есть. Это чувствует даже само правительство (которое хорошо знает, что делают помещики со своими крестьянами и сколько последние ежегодно режут первых), что доказывается его робкими и бесплодными полумерами в пользу белых негров и комическим заменением однохвостного кнута трехвостною плетью».

«Письмо к Гоголю» стало поистине политическим завещанием Белинского. По оценке В.И. Ленина, оно «…было одним из лучших произведений бесцензурной демократической печати, сохранивших громадное, живое значение и по сию пору».

…Густые белокурые волосы падали клоком на белый, прекрасный, хотя и низкий лоб. Я не видывал глаз более прелестных, чем у Белинского. Голубые, с золотыми искорками в глубине зрачков, эти глаза, в обычное время полузакрытые ресницами, расширялись и сверкали в минуты воодушевления; в минуты веселости взгляд их принимал пленительное выражение приветливой доброты и беспечного счастья.

И.С. Тургенев.

* * *

В этом застенчивом человеке, в этом хилом теле обитала мощная, гладиаторская натура!.. Да, это был сильный боец! Он не умел проповедовать, поучать, ему надобен был спор. Без возражений, без раздражения, он не хорошо говорил, но когда он чувствовал себя уязвленным, когда касалось до его дорогих убеждений, когда у него начинали дрожать мышцы щёк и голос прерываться, тут надобно было его видеть: он бросался на противника барсом, он рвал его на части, делал его смешным, делал его жалким и по дороге с необычайной силой, с необычайной поэзией развивал свою мысль. Спор оканчивался очень часто кровью, которая у больного лилась из горла… Как я любил и как жалел я его в эти минуты!

А.И. Герцен «Былое и думы».

* * *

Что бы ни случилось с русской литературой, как бы пышно ни развилась она, Белинский всегда будет ее гордостью, ее славой, ее украшением. До сих пор его влияние ясно чувствуется на всём, что только появляется у нас прекрасного и благородного: до сих пор каждый из лучших наших литературных деятелей сознает, что значительной частью своего развития обязан непосредственно, или посредственно, Белинскому… Во всех концах России есть люди, исполненные энтузиазма к этому гениальному человеку, и, конечно, это — лучшие люди России.

Н.А. Добролюбов. «Современник», № 4, 1859 г.

* * *

…Белинский был не только в высшей степени благородным человеком, великим критиком художественных произведений и в высшей степени чутким публицистом, но также обнаружил изумительную проницательность в постановке, — если не в решении, — самых глубоких и самых важных вопросов нашего общественного развития.

Г.В. Плеханов.

* * *

Имя Белинского известно каждому сколько-нибудь мыслящему юноше, всякому жаждущему свежего воздуха среди вонючего болота провинциальной жизни. Нет ни одного учителя гимназии в губернских городах, которые бы не знали наизусть письма Белинского к Гоголю. «Мы Белинскому обязаны своим спасением», — говорят мне везде молодые честные люди в провинциях… Если вам нужно честного человека, способного со-страдать болезням и несчастиям угнетенных, честного доктора, честного следователя, который полез бы на борьбу, — ищите таковых … между последователями Белинского.

И.С. Аксаков в письме к родителям в октябре 1856 г.

* * *

Белинский был решительно нашим настоящим воспитателем. Никакие классы, курсы, писания сочинений, экзамены и всё прочее не сделали столько для нашего образования и развития, как один Белинский со своими ежемесячными статьями. Громадное значение Белинского относилось, конечно, никак не до одной литературной части: он прочищал всем нам глаза, он воспитывал характеры, он рубил рукою силача патриархальные предрассудки, которыми жила сплошь до него вся Россия. Он издали подготавливал то здоровое и могучее интеллектуальное движение, которое окрепло и поднялось четверть века позже. Мы все — прямые его воспитанники.

В.В. Стасов.

* * *

Белинский был не что иное, как литературный бунтовщик, который, за неимением у нас места бунтовать на площади, бунтовал в журналах.

Князь Вяземский Шевыреву в январе 1857 г.

Еще в гимназии эти наставники предугадали в юном даровании задатки великого критика, ставшего много лет спустя гордостью России. Один из них — литератор И.И. Лажечников. Другой — учитель М.М. Попов. Воспоминания о юношеских годах В.Г. Белинского раскрывают не-оценимую роль учительства в формировании личности творческой, поэтической, с цельным характером и мировоззрением. Так кто же его наставники в юности?

Он не подчинялся авторитетам

Иван Иванович Лажечников — автор многих исторических романов и повестей, «русский Вальтер Скотт», как его называли современники. В конце 1820 года его назначили директором училищ Пензенской губернии, а в декабре 1823-го — директором казанской гимназии. Переехав затем в Москву, он встречался с Белинским, оказал ему помощь при поступлении в Московский университет. В своих письмах Белинский отзывался о Лажечникове тепло, разбору его романов он посвятил позднее несколько сочувственных статей. Воспоминания Лажечникова были написаны к выходу первого собрания сочинений В.Г. Белинского в 12 томах. Автор воспоминаний признавал, что «не его дело критически разбирать произведения Белинского как литератора, критика и публициста… Если я в этой статье и говорил о его литературных заслугах, то делал это мимоходом, платя им дань от сердца, всегда любившего Белинского…»

В 1823 году ревизовал я Чембарское училище. Во время делаемого мною экзамена выступил передо мною, между прочими учениками, мальчик лет 12, которого наружность с первого взгляда привлекла мое внимание. Лоб его был прекрасно развит, в глазах светлелся разум не по летам; худенький и маленький, он, между тем, на лицо казался старее, чем показывал его рост. Смотрел он очень серьезно. Таким вообразил бы я себе ученого доктора между позднейшими нашими потомками, когда, по предсказаниям науки, измельчает род человеческий. На все делаемые ему вопросы он отвечал так скоро, легко, с такой уверенностью, будто налетал на них, как ястреб на свою добычу (отчего я тут же прозвал его ястребком), и отвечая большею частию своими словами, прибавляя ими то, чего не было даже в казенном руководстве, — доказательство, что он читал и книги, не положенные в классах. Я особенно занялся им, бросался с ним от одного предмета к другому, связывая их непрерывною цепью, и, признаюсь, старался сбить его… Мальчик вышел из трудного испытания с торжеством. Это меня приятно изумило… Я спросил умного смотрителя, кто этот мальчик. «Виссарион Белинский, сын здешнего уездного штаб-лекаря». Я поцеловал Белинского в лоб, с душевною теплотой приветствовал его, тут же потребовал из продажной библиотеки какую-то книжонку, на заглавном листе которой подписал: Виссариону Белинскому за прекрасные успехи в учении… Мальчик принял от меня книгу без особенного радостного увлечения, как должную себе дань, без низких поклонов, которым учат бедняков…

Как говорил мне смотритель, Белинский гулял часто один, не был общителен с товарищами по училищу, не вмешивался в их игры и находил особенное удовольствие за книжками, которые доставал где только мог…

С ранних лет накипела в нём ненависть к обскурантизму, ко всякой неправде, ко всему ложному, в чем бы они ни проявлялись, в обществе или литературе. Оттого-то его убеждения перешли в его плоть и кровь, слились с его жизнью. Только с жизнью он и покинул их. Прибавьте к безотрадному зрелищу гнилого общества, которое окружало его в малолетстве, домашнее горе, бедность, нужду, вечно  его преследовавшие, вечную борьбу с ними, и вы поймете, отчего произведения его иногда переполнены желчью, отчего в откровенной беседе с ним из наболевшей груди его вырывались грозно-обличительные речи, которые, казалось, душили его. Он действовал на общество и литературу, как врач на больного, у которого прижигает и вырезывает язвы: можно ли сказать, что этот врач не любит человечество?..

Из того, что он составил русскую грамматику, бывши еще в гимназии, можно заключить, что Белинский ни одним учебником по этому предмету не удовлетворялся: учась, он не подчинялся авторитетам, соображал, делал свои выводы; и там он был уже критик…

Скажу только, что в школе любимого своего учителя гениальная натура Белинского начала свое настоящее образование.

…Дары от Бога, не от людей, не пропадают. В 1834 году появилась в нескольких нумерах «Молвы» блистательная статья его под названием «Литературные мечтания, элегия в прозе». Мало кому из молодых писателей случалось начинать свое поприще так смело, сильно и самостоятельно. Белинский выступил в ней во всеоружии даровитого инноватора. Изумление читателей было общее. Кто был от нее в восторге, кто вознегодовал, что дерзкою рукою юноши, недоучившегося студента (как узнали вскоре), семинариста (как назвали его иные), одним словом, человека без роду-племени, кумиры их сбиты с пьедестала, на котором они, казалось, стояли так твердо… С этой поры Белинский угадал своё призвание и не ошибся в нем. Критик, какого мы до него не имели, он до сих пор ждет себе преемника… За ним навсегда останется слава, что он сокрушил риторику, всё натянутое и изысканное, всякую ложь, всякую мишуру и на место их стал проповедовать правду в искусстве (разумея тут и правду художественную).

Никто, как Белинский, не сокрушал так сильно ложных знаменитостей; никто, как он, так зорко не угадывал в первых опытах молодых писателей будущего замечательного таланта, не упрочивал так твердо славы за теми, кому она, по его убеждению, следовала. Убеждения были в нем так сильны, он так строго, так свято берег их от старых литературных уставщиков, что был сурово-неумолим для всего, в чем видел даже малейшее уклонение от правды в искусстве, неумолим для всех дальних и близких, в которых замечал это уклонение… Став на страже у алтаря правды, он готов был поднять камень и против друга, который осмелился бы обратиться спиной к его богине…

Возмужало его русское слово

Михаил Михайлович Попов. Он пользовался наибольшей любовью гимназистов и оказал благотворное влияние на Белинского. Лажечников так характеризует Попова: «В скором, однако ж, времени поступило в Пензенскую гимназию несколько более образованных и надежных учителей из воспитанников университета. Между ними был один, М.М. Попов, настоящий клад для гимназии. С любовью к науке, особенно литературе, с светлым умом и основательным образованием, он соединял теплое сердце и душу поэтическую. Я приобрел его дружбу. Ученики любили его и никого не слушали с таким удовольствием и пользою. Счастлив был Белинский, что попал в его школу, под теплым крылом его он развил в себе любовь к литературе и ко всему прекрасному». Белинский поддерживал связь со своим бывшим учителем до конца своей жизни…

Ум Белинского-то мало выносил познаний из школьного учения. К математике он не чувствовал никакой склонности, иностранные языки, география, грамматика и всё, что передавалось по системе заучивания, не шли ему в голову…

Во время бытности Белинского в Пензенской гимназии преподавал я естественную историю, которая начиналась уже в третьем классе… Он брал у меня книги и журналы, пересказывал мне прочитанное, судил и рядил обо всём, задавал мне вопрос за вопросом. Скоро я полюбил его. По летам и тогдашним отношениям нашим он был неравный мне, но не помню, что в Пензе с кем-нибудь другим я так душевно разговаривал, как с ним, о науках и литературе. Домашние беседы наши продолжались и после того, как Белинский поступил в высшие классы гимназии. Дома мы толковали о словесности; в гимназии он, с другими учениками, слушал у меня естественную историю. Но в Казанском университете я шел по филологическому факультету, и русская словесность всегда была моей исключительной страстью. Можете представить себе, что иногда происходило в классе естественной истории, где перед страстным, еще молодым в то время учителем сидел такой же страстный к словесности ученик. Разумеется, начинал я с зоологии, ботаники или ориктогнозии (минералогия) и старался держаться этого берега, но с середины, а случалось и с начала лекции, от меня ли, от Белинского ли, бог знает, только естественные науки превращались у нас в теорию или историю литературы…

Белинского я так долго и коротко знал, что могу рассказать весь тайный процесс его умственного развития.

В гимназии учился он не столько в классах, сколько из книг и разговоров. Так было и в университете. Все познания его сложились из русских журналов, не старее двадцатых годов, и из русских же книг. Недостающее же в том пополнялось тем, что он слышал в беседах с друзьями. Верно, что в Москве умный Станкевич имел сильное влияние на своих товарищей. Думаю, что для Белинского он был полезнее университета. Сделавшись литератором, Белинский постоянно находился между небольшим кружком людей если не глубоко ученых, то таких, в кругу которых обращались все современные, живые и любопытные сведения. Эти люди, большей частью молодые, кипели жаждою познаний, добра и чести. Почти все они, зная иностранные языки, читали столько же иностранные, сколько и русские книги и журналы. Каждый из них не был профессор, но все вместе по части философии, истории и литературы постояли бы против целой Сорбонны. В этой-то школе Белинский оказал огромные успехи. Друзья и не замечали, что были его учителями, а он, вводя их в споры, горячась с ними, заставлял их выкладывать перед ним все свои познания, глубоко вбирал в себя слова их, на лету схватывал замечательные мысли, развивал их далее и объемистей, чем те, которые их высказывали. Таким образом, не погружаясь в бездну русских старых книг, не читая ничего на иностранных языках, он знал всё замечательное в русской и иностранной литературах. В этой-то школе вырос талант его и возмужало его русское слово…

Перечитайте статьи Белинского, написанные превосходным русским языком: сколько в них мыслей, высокого ума, сколько одушевления!.. Это не сухие разборы, не повторения избитого, не журнальный балласт, но сочинения, дышащие жизнью, самобытные и увлекательные! Он был столько же замечательный литератор, сколько замечательный критик. По таланту критика у нас до сих пор никто не превосходил Белинского; как литератор — он один из лучших писателей сороковых годов.