Столь удивительные свойства, демонстрируемые некоторыми шибко пытливыми гражданами, можно было бы считать лишь их милым увлечением. И отнестись к ним подобающим образом.

Но вот беда: бывают, оказывается, деятели, портящие сию благопристойную картину общественного согласия, сложившуюся вокруг проблемы признания божественных миров и очевидных явлений.

Один из них — некто Антон Карташёв, служивший после Февральской революции 1917 года обер-прокурором Синода и министром исповеданий Временного правительства. А недавно к нему, точнее, к идейным его останкам, кстати, живо реанимируемым сегодня на Западе, подключились и отечественные его почитатели, проживающие в Екатеринбурге.

Кто бы мог подумать, что вера и убеждения этого давно забытого в России чиновника, состоявшего больше века назад при делах религиозных, аукнутся ныне поистине дьявольским эхом?

Но в Екатеринбургской епархии, по чьей инициативе на здании Уральского государственного экономического университета две недели назад появилась памятная доска с портретом этого, неясно чьих стран, гражданина, так остро вопрос решили не ставить.

Чем же заслужил Карташёв столь высокое почтение, привольно расположив свои дьячьи усы и бородку на стенах местного храма науки?

— Непоколебимым примером верности Церкви, России, идеалу Святой Руси, — перекрестясь, доложили журналистам в епархии.

Надо признать, что пример верности Карташёва Отчизне, её духу, а заодно и своему «честному благородному слову», действительно потрясающий. Взять для начала его свершения революционной поры Великого Октября.

Тогда он, только выйдя вместе с другими арестованными руководителями Временного правительства из Петропавловской крепости под обещание впредь не гадить Советской власти, уже знал, куда податься. Прямиком на службу министром в сформированное в соседней Эстонии правительство белого генерала Юденича, основной задачей которого было уничтожение в России большевиков. А после того, как Юденичу с его армией красногвардейцы крепко дали по зубам, сиганул, как и его патрон, в Париж. Сидел там и ждал, крепя свою веру чтением лекций и песнопениями в церковном хоре.

И, наконец, его счастливый час пробил. «Какой вышел знаменательный день этого воскресения, — с восторгом писал он, делясь радостью, своему единомышленнику по антисоветизму Ивану Шмелёву сразу после нападения гитлеровской Германии на нашу страну. — Это ведь был «день всех святых, в русской земле просиявших»… Гитлер в этот день пошёл на освобождение святой Руси... Это казнь тем, кто оплевал святых и обетование нам. Свершилось великое и почти невероятное! Наконец-то пришёл капут Совдепии…»

В это Карташёв верил столь страстно и упоительно, что даже на свои дорожные чемоданы стал поглядывать, готовясь к возвращению на новую службу в захваченную фашистами Россию. «Пожалуй, и чемоданы «домой» пригодятся скоро…» — так прямо и писал тому же Шмелёву. Дескать, пора, голубчик, свои писульки и манатки упаковывать. И вперёд — на встречу с осчастливленной фашистами Родиной.

Веру в Гитлера Красная Армия из Карташёва через четыре года решительно вышибла. Но его осиротевшая душонка так и не угомонилась. Она вновь весело заёрзала после начала «холодной войны», присматривая за океаном очередных исполнителей своей негасимой мечты расправиться с Советской страной.

«Грядёт неизбежная война. И скорая — в эти два-три года, — писал Карташёв опять тому же Шмелёву в 1948 году. — Обе стороны идут к ней волей-неволей. Начнёт (= вынудит), конечно, Совдепия. Демократии не способны на начало: их народы обмануты гипнозом миролюбия. Но «генералы» подготовили всё, чтобы «дурак»-народ мгновенно, как конь, взвился на дыбы. И — сокрушающая техника молниеносно («атомная» война и не может быть иной) раздавит Кремль. Народ его на этот раз эффектно покинет. И в будущем Нюрнберге его будут судить и вешать вместе с патриархом Алексеем включительно…»

Вот вам и вся посвящённая России и её церкви карташёвская верность, змеиным чёрным языком высунувшаяся из чемодана. Неужто ею, насквозь подлой и ядовитой, ныне так очарованы в Екатеринбургской епархии?

— Это не восстановление исторической памяти. Это установка памятной доски человеку, который желал поражения и гибели своей Родине, — заявил 13 февраля первый секретарь Свердловского обкома КПРФ Александр Ивачёв. — Да, Карташёв родился на Урале, и в этом здании когда-то располагалось Духовное училище. Но мемориальная доска — не краеведческий стенд. Ошибку надо исправить. Доска должна быть демонтирована. Сегодня, когда российские бойцы с Красным Знаменем Великой Победы защищают страну от поднявшего голову неофашизма, любая героизация симпатизантов нацизма недопустима.

На следующий день после этих слов лидера свердловских коммунистов чья-то опомнившаяся голова спохватилась, и памятная доска с университетской стены исчезла.

Исчезло ли вместе с ней неверие церковных затейников её установки и благословивших их на то чиновников в правила таблицы умножения, в шутку, в общем-то, помянутой нами в начале?

Какого ещё такого, спросите, умножения? На сей раз самого опасного. А как иначе, когда все видят, с каким ошарашивающим почётом увековечивают у нас предателей? В итоге — деформация общественного сознания запущенной в него холодной гидрой неуважения к славной истории родной страны, что неудержимым оползнем и станет размывать её основание.

Именно это в арифметической прогрессии и тиражируют подобные барельефы и памятники, то и дело выставляемые в разных концах России в честь давно отпетых на чужих берегах антисоветчиков, вполне готовых было прогуляться по русским просторам под ручку с кровавым нацизмом.