Ромен Роллан начинал творческую карьеру как музыкант, а её вершиной стала Нобелевская премия по литературе, которую писатель получил в 1915 году «за сочувствие и любовь к истине». «Нужно любить истину больше самого себя, — утверждал он, — но своего ближнего больше, чем истину». Денежную часть своей премии Роллан передал Международному Красному Кресту.

«Музыка подобна дождю…»

Ромен Роллан родился 29 января 1866 года в состоятельной семье нотариуса Эмиля Роллана и Антуанетты Мари Куро. Мать, сама увлекавшаяся литературой и музыкой, привила сыну любовь к Бетховену и игре на пианино.

«Мать была осью моей жизни, — напишет потом в своём дневнике 1919 года Ромен Роллан. — (Я это чувствую теперь, я этого не чувствовал, когда она была жива.) Что бы из меня вышло без неё? Никогда у меня не хватило бы той внутренней крепости, которая необходима мне в течение всей жизни для моей борьбы. А она была из чистой стали. Невозможно было под её взглядом, — или даже просто при мысли, что она живёт на свете и любит меня, — невозможно было дрогнуть, поддаться жажде удовольствий, скептицизму или малодушию. Это иногда стесняло меня, но было спасительно».

Отец, выходец из рода жадных к жизни нотариусов Ролланов и Боньяров, поведал мальчику историю своего родного бургундского городка Кламси, по окрестностям которого они совершали прогулки.

В 1880 году, с целью дать сыну качественное образование, семья Роллана переехала из Кламси в Париж. Спустя шесть лет Ромен, окончив лицей Людовика Великого, поступил в Высшую нормальную (педагогическую) школу — одно из лучших учебных заведений во Франции.

В 1889 году, получив образование историка, Ромен Роллан отправился на стажировку в Рим. Италия с её шедеврами эпохи Возрождения пробудила у него давнюю тягу к прекрасному. На протяжении двух лет Ромен изучал изобразительные искусства наряду с творчеством известных итальянских музыкантов. По возвращении домой в 1895 году он защитил в Сорбонне диссертацию на тему «Происхождение современного оперного театра. История оперы в Европе до Люлли и Скарлатти» и удостоился степени профессора истории музыки, что позволило ему читать лекции в вузах. Первым местом работы Роллана стал лицей Генриха IV, затем — лицей Людовика Великого. Удалось знаменитости поработать и в Высшей нормальной школе и Сорбонне.

Театр

Будучи талантливым музыкантом, Роллан успел оставить след в искусстве как драматург. Он увлекался народным театром и даже посвятил ему ряд заметок, где написал, что возникновение нового театра возможно, только когда сцена станет доступной для народа и тот окажется непосредственным участником действа. Эти заметки позже были собраны в эссе «Народный театр». В трактате молодой француз критически высказался в отношении мэтров драматического искусства: Уильяма Шекспира, Мольера, Фридриха Шиллера. Эти авторы, по мнению Роллана, не преследовали интересы масс, а придумывали развлечение для элиты.

Писатель также выпустил цикл «Театр революции», куда вошли четыре его творения. В центре произведений — революционный настрой народа, желание изменить мир, сделать жизнь лучше. Таким образом Ромен Роллан подошёл к вершине эстетического — освоению нравственного.

Во время путешествия по Италии Ромен создал образ человека, который соединял в себе лучшие черты эпохи Возрождения, и он воплотился в ряде его пьес на античную тематику. К сожалению, эти пьесы так и не были опубликованы при жизни драматурга.

Тяготея по-прежнему к искусству, Роллан стал создавать труды о выдающихся его представителях. Первым серьёзным трудом Ромена Роллана считается «Жизнь Бетховена», который вместе с биографиями «Жизнь Микеланджело» и «Жизнь Толстого» составил цикл «Героические жизни». Три мощных источника питали этот цикл: музыка Бетховена, искусство итальянского Ренессанса и русский гений Толстого.

«Толстой безраздельно царил в его сердце. Толстой — свет в ночи духовного одиночества. Для Роллана искусство было призванием. Его больно ранили резкие выпады Толстого против искусства. Неужели им избрана ложная цель в жизни? Пытаясь разрешить свои сомнения, Роллан отважился написать русскому классику в сентябре 1887 года. «Зачем осуждать искусство?» — спрашивал он. Неизвестный парижский студент получил ободряющий ответ из Ясной Поляны. Великий писатель советовал своему «дорогому брату» не забывать об обязанностях искусства по отношению к людям труда, ибо не имеет смысла лишь то искусство, которое принадлежит «избранным». «Великий пример жизни Толстого» навсегда остался могучей поддержкой Роллану в его борьбе за народность искусства», — отмечает в своём очерке специалист по французской литературе Муминат Тахо-Годи.

Одновременно с «Жизнью Бетховена», «Жизнью Микеланджело» и «Жизнью Толстого» Ромен Роллан создавал десятитомный роман «Жан-Кристоф».

«Жив курилка!»

«Если на одну чашу весов положить небольшую повесть, случайную, но закономерную в творчестве Роллана, а на другую все прочие его сочинения, перевесит эта повесть — «Кола Брюньон». Так уж получилось, что мастер из Кламси оказался живучее всех других героев писателя из этого же бургундского городка. Почему Кола, а не Жан-Кристоф, за которого дали Нобелевскую премию? Да потому, что в образе Брюньона писатель явил миру саму Францию, а в образе Жана-Кристофа всего лишь Бетховена да самого себя», — считает современный российский писатель Виорэль Ломов.

Роман «Жан-Кристоф», состоящий из 10 книг, — наиболее известное литературное произведение Роллана, принёсшее ему славу. «Обязательство, которое я взял на себя в «Жан-Кристофе», состояло в том, чтобы в период морального и социального разложения Франции пробудить дремлющий под пеплом духовный огонь», — писал Ромен Роллан.

Роман — история жизни гениального музыканта, прообразом которого послужил горячо любимый писателем немецкий композитор Бетховен. Действие книги, однако, разворачивается в первом десятилетии ХХ века. Мысли, изложенные в произведении, звучат невероятно современно даже сейчас, спустя столетие. Именно за этот роман в 1915 году писателю присудили Нобелевскую премию по литературе.

И всё же в Советском Союзе больше всего любили повесть Ромена Роллана «Кола Брюньон» в блестящем переводе Михаила Лозинского. Произведение проникнуто страстной любовью к жизни во всех её проявлениях. Главный герой — никогда не унывающий весельчак и балагур Кола Брюньон — обладает редким даром: он умеет получать удовольствие от всего, что делает: наслаждается трудом, творчеством, вином, едой. Резчик по дереву и истинный художник из народа, Брюньон ненавидит серость и пошлость. Каждое его изделие (а изготавливает он мебель, украшенную замысловатыми узорами) — настоящее произведение искусства. Чувство юмора и философское отношение к жизни помогают этому человеку пережить все невзгоды и трудности.

Действие повести происходит в родном для Роллана городке Кламси. При создании образа Кола Роллан пользовался дневниками своего прадеда Боньяра, чья фамилия перекликается с фамилией Брюньон. Последняя дана герою не без умысла: Брюньон переводится как «сочный плод». Сочность — главный мотив повести, включая её язык.

…Летом в городке Кламси, подле которого живёт Кола, вспыхивает эпидемия чумы. Брюньон отправляет семью в деревню, а сам остаётся есть, пить и веселиться вместе с друзьями, уверенный, что чума минует его дом стороной. Но однажды он обнаруживает у себя признаки страшной болезни. Опасаясь, что его дом сожгут, как и все дома, где побывала чума, Кола, захватив любимые книги, перебирается в хижину на своём винограднике. Жизнелюбие Брюньона, целительная сила земли побеждают недуг — Кола поправляется. «Жив курилка!..»

Дом Кола и его мастерскую разграбили и сожгли бандиты. Ничего не осталось у Брюньона. Но он не унывает — иначе он не был бы Брюньоном! Кола решительно направляется в Кламси — пора навести в городе порядок. По дороге он встречает своего подмастерья, который, рискуя жизнью, спас из горящей мастерской одну из работ Брюньона — фигурку Магдалины. И мастер понимает: не всё потеряно, ведь осталась лучшая из его работ — душа мальчишки-подмастерья, которому он сумел внушить такую же, как у него, любовь к прекрасному. И вот на Крещение у дочери Брюньона Мартины собирается всё семейство Кола: она, четыре сына Брюньона, многочисленные внуки. И хотя у Кола не осталось ни кола ни двора, он всё равно богат: сидит во главе стола, на голове его корона — пирожная форма, и он счастлив. Потому что «всякий француз родился королём».

Повесть «Кола Брюньон» Ромен Роллан написал летом 1913 года. Наделив Кола натурой несравненно более широкой, чем Кристофа, Роллан словно чувствовал, что в грядущей войне выживут не титаны Кристофы, а земные Брюньоны — выживут сами и спасут от гибели страну.

Во Франции доброжелательные отзывы о повести «Кола Брюньон» появились лишь в левой прессе; их авторами были люди передового образа мыслей — Жан-Ришар Блок и журналист Поль Вайян-Кутюрье, написавший затем Манифест Французской коммунистической партии.

Зато советские литераторы откликнулись с восторгом. «Какую прекрасную книгу сделали вы, дорогой друг! — писал Роллану великий мастер слова Максим Горький, прочитав «Кола Брюньона». — Вот, поистине, создание галльского гения, воскрешающее лучшие традиции Вашей литературы!»

СССР стал второй родиной «Кола Брюньона». Появилась даже опера Дмитрия Кабалевского «Мастер из Кламси».

Ленин и Роллан

В ходе Первой мировой войны Роллан состоял в разных европейских пацифистских организациях. В разгар империалистической бойни он издал антивоенные сборники «Над схваткой» и «Предтечи», где критиковал любые проявления военной агрессии.

Об отношении В.И. Ленина к французскому писателю Роллану мы можем судить всего по нескольким документам. Первый отклик Ленина на статью Р. Роллана «Над схваткой» был записан в его последней из тетрадей по империализму в октябре 1914 года.

«Националист, но с горькими истинами социалистам», — написал Ильич об авторе романа «Жан-Кристоф». В этих словах Ленина прямо подчёркнута ограниченность публицистики Ромена Роллана 1914 года.

В первые месяцы войны Роллан подходил и оценивал виновников войны с националистических позиций француза, твёрдо уверенного, как записывал он в своём «Дневнике военных лет 1914—1919», что «вина Германии очевидна», а дело, защищаемое Францией, «самое правое». И только в начале 1915 года Роллан начал «постепенно» и «с испугом» убеждаться, что ответственность за мировую бойню падает на все воюющие державы.

Вместе с тем, ненавидя войну, Роллан резко осуждал социалистов, которые за неё голосовали. В.И. Ленин отметил непримиримость Роллана к тем социалистам, которые изменили знамёнам революции, социализма, интернационализма и яростно поддерживали свои империалистические правительства. Эти «горькие истины социалистам» Ромен Роллан бросил прямо им в лицо в сентябре 1914 года.

В.И. Ленин признавал, что Роллан, будучи националистом-патриотом, тем не менее высказывал правдивые, «горькие» суждения, которые били по шовинистическим настроениям и буржуазным предрассудкам, что было полезно для социалистов, забывших о классовом братстве и международном единстве в годы войны.

В августе — сентябре 1915 года В.И. Ленин ознакомился с серией статей Ромена Роллана, опубликованных в «Журналь де Женев» и затем вошедших в первый сборник антивоенной публицистики «Над схваткой». Это известно из переписки Ленина с В. Карпинским (Вячеслав Карпинский — видный революционер-марксист, публицист. В Женеве под руководством В.И. Ленина работал в газетах «Вперёд» и «Пролетарий»; сотрудничал в «Правде». В годы Первой мировой войны 1914—1918 годов организовал издание газеты «Социал-демократ». Выполнял задания В.И. Ленина, который написал Карпинскому более 100 писем. — Авт.).

В.И. Ленин уже нигде больше не повторил этой оценки статьи «Над схваткой». Однако он решил опубликовать статью В. Карпинского «Интеллигенция и война», где предполагалось дать оценку пацифистской интеллигенции и, в частности, позиции Ромена Роллана, отличной от других пацифистов.

Статья эта содержит очень важные суждения большевиков о Роллане. Прежде всего в ней дана настоящая оценка «той интеллигенции, которая рядится в полуистлевшие доспехи средневековой идеологии и на широких полях газетной, журнальной и брошюрной литературы побивает друг друга проржавевшими аргументами племенных войн», а также и той другой интеллигенции, «смело заявившей, что нациям, литературе, искусству не из-за чего воевать». Особенно внимательно автор останавливается на эволюции Ромена Роллана, который как раз спустя год после начала войны, опубликовав 16 первых своих антивоенных статей, переживал глубокий кризис и открыто признал, что «принципы его пацифизма потерпели крах», что он «пытался сделать невозможное, что его усилия бесполезны».

По выражению Вячеслава Карпинского, Ромен Роллан был «белой вороной» среди буржуазных пацифистов. Он решил уже порвать свои связи с буржуазной, становившейся всё более шовинистической газетой «Журналь де Женев», но, ещё не зная, что делать, пытался удалиться в… искусство. Однако жизнь не позволила ему этого. Он честно и смело продолжал воевать с разнузданной пропагандой кровожадности, насилия, смерти. Но надо было найти новые решения. Статья «Интеллигенция и война» исследовала причины кризиса Ромена Роллана; этот важнейший документ — выражение ленинского отношения к Роллану в 1915 году.

Ромен Роллан приветствовал Великую Октябрьскую социалистическую революцию, осудил агрессию Антанты против СССР и основал журнал «Европа», в котором опубликовал статьи в поддержку Советской России.

«Самый ход событий, — отмечал он, — раскалывая мир на два лагеря и с каждым днём углубляя пропасть между интернациональным капитализмом и другим великаном — Союзом рабочих пролетариев, неизбежно заставил меня перешагнуть эту пропасть и стать в ряды СССР».

О В.И. Ленине Роллан, в частности, писал: «Никогда ещё человеческая деятельность не выдвигала вождя, учителя людей, столь чуждого каких-либо личных интересов. Его духовный облик ещё при жизни запечатлелся в сердцах людей и останется нетленным в веках».

«Очарованная душа»

С 1925 по 1933 год Р. Роллан работал над своим ещё одним известным художественным произведением — «Очарованная душа». В нём раскрывается борьба женщины за реализацию своих духовных возможностей. Отстаивая право на самостоятельный труд, на полноправное гражданское существование героиня романа Аннет Ривьер освобождается от иллюзий. Автор переходит с проблем эстетических на социальные.

Посвящением к четвёртому тому «Очарованной души» стали следующие строки: «Марии! Тебе, жена и друг, в дар приношу свои раны. Они лучшее, что дала мне жизнь, ими, как вехами, был отмечен каждый мой шаг вперёд». Вначале было письмо, пришедшее писателю из России. Читательница Мария Кудашева поделилась своим мнением о его рома-не «Жан-Кристоф», завязалась переписка. Княгиню Марию Кудашеву с детства называли Майей. Девушка была хорошо образованна, зачитывалась книгами талантливых писателей-современников, тонко чувствовала поэзию, сама писала стихи, занималась переводами. Как-то Максимилиан Волошин посоветовал Майе написать письма тем авторам, которых она с упоением читала. Майя так и сделала. Написала Бернарду Шоу, Герберту Уэллсу и Ромену Роллану. Ответил только Роллан. Видимо, его тронуло взволнованное письмо русской поклонницы, написанное на прекрасном французском языке, в котором она выражала своё восхищение его книгой «Жан-Кристоф».

Завязалась переписка. Роллан и Майя обменивались мыслями о жизни, впечатлениями о прочитанном. Поначалу в письмах не было лирических нот, но вскоре они появились, и зазвучала музыка любви. В 1934 году состоялась свадьба Ромена Роллана и Марии Кудашевой.

В жизни Роллан был спокойным, даже тихим человеком. Майя, наоборот, фонтанировала энергией. Она, по словам писателя, «наполняла его жизнь особым светом и смыслом, он подзаряжался от неё и тихо обожал…».

Майя взяла дела в свои руки и развила бурную деятельность по изданию книг своего знаменитого мужа. У неё был хороший опыт переводчицы и секретаря. Роллан полностью доверял жене. Между ними, по собственному признанию писателя, не произошло ни одной серьёзной размолвки. Роллан был искренне благодарен Майе за тепло и уют совместных лет жизни. Связь Р. Роллана с Россией выражалась и в том, что он переписывался с русскими писателями: Львом Толстым, а позже с Максимом Горьким, Борисом Пастернаком.

Разговор со Сталиным

В Европе назревала угроза фашизма, и Ромен Роллан выступал со множеством антифашистских статей, которые опубликовал в книгах «Пятнадцать лет борьбы» и «Через революцию — к миру».

Роллан горячо боролся за освобождение из тюремных застенков деятелей международного рабочего движения: Сакко и Ванцетти, Димитрова, Тельмана, Антонио Грамши. В 1925 году он участвовал в протесте МОПРа против белого террора в Польше, Румынии, Болгарии. В 1926 году вместе с Анри Барбюсом Роллан основал Международный комитет борьбы с фашизмом, который устроил 23 февраля 1927 года в Париже первый грандиозный антифашистский митинг.

22 июня 1935 года по приглашению Максима Горького Ромен Роллан и его жена приехали в Москву, где прожили целый месяц. За это время Роллан познакомился со многими творческими людьми Страны Советов: Фединым, Леоновым, Маршаком, Кибриком, Прокофьевым, Шагинян, Кабалевским, Немировичем-Данченко и другими. Тысячи москвичей желали непременно встретиться с французским писателем. Его восторженно приветствовали всюду, где он появлялся: на Красной площади, во время парада физкультурников, в Большом театре, в парке культуры и отдыха. Роллан был глубоко растроган таким вниманием.

28 июня 1935 года Ромена Роллана принял у себя Иосиф Сталин. Вот некоторые отрывки из их разговора.

Сталин. Я рад побеседовать с величайшим мировым писателем.

Ромен Роллан. Если Вы позволите, я буду говорить с Вами в своей двойной роли старого друга и спутника СССР и свидетеля с Запада, наблюдателя и доверенного лица молодёжи и сочувствующих во Франции. (...) На мой взгляд, политика СССР недостаточно заботится о том, чтобы приводить своим иностранным друзьям мотивы некоторых своих действий. Между тем у него достаточно этих мотивов, справедливых и убедительных. (...). Недавно был опубликован закон о наказании малолетних преступников старше 12 лет. Текст этого закона недостаточно известен; и даже если он известен, он вызывает серьёзные сомнения. Получается впечатление, что над этими детьми нависла смертная казнь. (...). Наконец, я перехожу к очень большому актуальному недоразумению, вызванному вопросом о войне, и отношению к ней. (...). В настоящий момент взгляды не только пацифистов, но и многих друзей СССР в этом вопросе дезориентированы: социалистическое и коммунистическое сознание смущено военным союзом СССР с правительством империалистической французской демократии — это сеет тревогу в умах. (...).

Сталин. Если я должен ответить, то позвольте мне ответить по всем пунктам. Прежде всего о войне. При каких условиях было заключено наше соглашение с Францией о взаимной помощи? При условиях, когда в Европе, во всём капиталистическом мире возникли две системы государств: система государств фашистских, где механическими средствами душится рабочий класс и его мысль, и другая система государств, сохранившихся от старых времён, — это система государств буржуазно-демократических. Эти последние государства также готовы были бы задушить рабочее движение, но они действуют другими средствами — у них остаётся ещё парламент, кое-какая свободная пресса, легальные партии и т.д. Здесь есть разница. (...). Между этими двумя системами государств в интернациональном масштабе происходит борьба. При этом эта борьба, как мы видим, с течением времени делается всё более и более напряжённой. Спрашивается: при таких обстоятельствах должно ли правительство рабочего государства оставаться нейтральным и не вмешиваться? Нет, не должно, ибо оставаться нейтральным — значит облегчить возможность для фашистов одержать победу, а победа фашистов является угрозой для дела мира, угрозой для СССР, а следовательно, угрозой и для мирового рабочего класса. (...). СССР заинтересован поэтому, чтобы Франция была хорошо вооружена против возможных нападений фашистских государств, против агрессоров.

Теперь позвольте мне ответить на Ваши замечания по поводу закона о наказаниях для детей с 12-летнего возраста. Этот декрет имеет чисто педагогическое значение. Мы хотели устрашить им не столько хулиганствующих детей, сколько организаторов хулиганства среди детей. (...). Обращаю Ваше внимание, что одновременно с этим декретом, наряду с ним, мы издали постановление о том, что запрещается продавать и покупать и иметь у себя финские ножи и кинжалы.

Ромен Роллан. Но почему бы Вам вот эти самые факты и не опубликовать? Тогда было бы ясно — почему этот декрет издан.

Сталин. Это не такое простое дело. В СССР имеется ещё немало выбившихся из колеи бывших жандармов, полицейских, царских чиновников, их детей, их родных. Эти люди не привыкли к труду, они озлоблены и представляют готовую почву для преступлений. Мы опасаемся, что публикация о хулиганских похождениях и преступлениях указанного типа может подействовать на подобные выбитые из колеи элементы заразительно и может толкнуть их на преступления.

Ромен Роллан. Это верно, это верно.

Сталин. А могли ли мы дать разъяснение в том смысле, что этот декрет мы издали в педагогических целях, для предупреждения преступлений, для устрашения преступных элементов? Конечно, не могли, так как в таком случае закон потерял бы всякую силу в глазах преступников.

Ромен Роллан. Нет, конечно, не могли.

Сталин. К Вашему сведению должен сказать, что до сих пор не было ни одного случая применения наиболее острых статей этого декрета к преступникам-детям и надеемся — не будет.

Ромен Роллан. Правильно, очень хорошо... Благодарю Вас за то, что Вы дали мне возможность с Вами поговорить. (...). Я, по правде Вам скажу, что для меня это совершенно необычно. Я никогда нигде не был так хорошо принят, как здесь.

На следующий день в «Правде» было помещено сообщение:

«28 июня днём состоялась в служебном кабинете т. Сталина беседа т. Сталина с Роменом Ролланом. Беседа продолжалась 1 час 40 минут и носила исключительно дружеский характер».

«Ромен Роллан изучал русский язык по самодельной азбуке с помощью своей жены Марии Павловны. Он мечтал вместе с Горьким поехать на Волгу, если позволит здоровье. Он писал статьи в «Правду» и с готовностью отвечал на потоки писем — пионерам Игарки, студентам МГУ, рабочим ногинского завода «Электросталь», колхозникам Азово-Черноморского края. Роллан чувствовал себя вновь сильным и счастливым в этой молодой стране» (М. Тахо-Годи).

«Око Европы»

Стефан Цвейг называл Ромена Роллана «Око Европы» — за то, что Роллан ясно видел суть фашизма под любой из его масок: преступные планы итальянских чернорубашечников и расистские теории немецкого национал-социализма.

«У всякого грамотного человека не может быть никаких сомнений в том, какая бездна отделяет мою мысль и действие от фашизма, в каких бы обличиях он ни проявлялся и особенно — в обличий гитлеризма», — цитировала высказывание

Р. Роллана Муминат Тахо-Годи.

Роллан отклонил медаль Гёте, предложенную ему правительством нацистской Германии. Подтвердив свою любовь к родине великих мыслителей и музыкантов, он заявил, что его Германия не имеет ничего общего с фашистской: «Необходимо сделать выбор: нельзя быть одновременно за Лессинга — Гёте и за Геббельса — Розенберга. Одно уничтожает другое».

В ответ гитлеровцы выставили его «Жана-Кристофа» рядом с томами марксистской литературы в Ораниенбаумском концлагере в «музее проклятых книг», подлежавших сожжению.

«Тревожно и властно звал Роллан человечество на защиту республиканской Испании, на помощь женщинам и детям Мадрида, на помощь горнякам Астурии, — писала Муминат Тахо-Годи. — С гражданским пафосом, достойным Гюго, взволнованными словами будил он равнодушных: говорите, кричите и действуйте!»

В годы фашистской оккупации Франции Ромен Роллан работал во французском городе Везле над завершением труда о своём любимом Бетховене. Несмотря на строгий надзор нацистских властей, ему удавалось сохранять некоторые связи с борющейся Францией. Пока был жив двадцатилетний коммунист Эли Валак, рабочий и поэт, расстрелянный нацистами в 1942 году, Роллан переписывался с ним. Великий гуманист был счастлив тем, что его творчество даёт тепло и свет молодым участникам Сопротивления.

«Ещё не кончилась война, а Роллан, твёрдо веря в победу, в 1944 году писал Ж.Р. Блоку: «Приветствуйте от моего имени всех наших друзей в СССР и особенно советскую молодёжь, которая мне так дорога», — отмечала Муминат Тахо-Годи. — 29 ноября 1944 года Роллан приветствовал возвращение в Париж Мориса Тореза. А месяц спустя Торез стоял в скорбном молчании у гроба своего друга, который не дожил до полного разгрома гитлеризма. Роллан скончался 30 декабря 1944 года. Он завещал похоронить себя рядом с прадедом-якобинцем. Недалеко от Везле, в местечке Брэв, есть старое кладбище. С трудом можно разобрать полустёртую эпитафию Жану Батисту Боньяру. Рядом, на серой гранитной плите, где вырезано известное всему миру имя, никогда не увядают живые цветы».

«Все радости жизни — радости творчества. Творить — значит убивать смерть», — учил человечество скромный уроженец бургундского городка Кламси Ромен Роллан.

«Живи сегодняшним днём, — советовал он нам. — Почитай каждый новый день. Люби его, уважай, не губи его зря, а главное, не мешай ему расцвести. Люби его, если даже он сер и печален, как нынче. Не тревожься. Взгляни-ка. Сейчас зима. Всё спит. Но добрая земля проснётся. А значит, будь, как эта земля, добрым и терпеливым. Верь. Жди. Если ты сам добр, всё пойдёт хорошо…»