Официальный интернет-сайт ЦК КПРФ – KPRF.RU

Октябрьской революции 100 лет

РУСО

Россия накануне 1917 года

У российских революций 1917 г. был значительный предшествующий период, в процессе которого вызревали их предпосылки и усматриваются их истоки. Он нашел отражение как в экономической и социальной сферах, так и в политической и в культурно-психологической областях. В этой нашей работе мы остановимся на событиях, которые непосредственно предшествовали 17-му году и которые в литературе уже давно характеризовались как общенациональный политический кризис осени 1916 г.[1], довольно хорошо изученный в отечественной литературе[2]. Собственно первый звонок прозвучал еще в 1915 г. Действительно, уже тогда в результате военных поражений Россия лишилась 15 экономически развитых западных губерний, в которых проживало 23 млн. человек, то есть 13% населения империи[3]. Это более половины населения тогдашней Франции и превышало население средней европейской страны. И дело не только в потере этих губерний, дело также в том, что их богатствами стала пользоваться противная сторона. Германия и Австро-Венгрия в этом плане только усилились, тогда как Россия заметно ослабела. Только в Варшавском округе, занятом неприятелем, насчитывалось 4189 предприятий с 353, 4 тыс. рабочих[4].

Летом 1916 г. в результате наступления Юго-Западного фонта, известного также как Брусиловский прорыв, русской армии удалось добиться заметных успехов. В обществе стал заметен оптимизм, но продолжалось это недолго. Западному и Северному фронту не удалось добиться успеха и вскоре настроения в обществе становились все более мрачными. По данным видного военного эксперта, в будущем эмигранта, генерала
Н. Н. Головина, потери 1916 г. составляли более 2 млн. убитых и раненых и 344 тыс. пленных. Он даже один из разделов своей книги по Первой мировой войне назвал «Надлом духа в стране»[5]. «Надлом духа» был одной из характерных черт разразившегося масштабного кризиса. Об этом надломе сохранилось значительное количество материалов, самого различного характера. Они хорошо прослеживаются уже со второй половины 1916 г. и особенно с начала октября 1916 г.

Уже 15( 28) августа 1916 г. один из лидеров октябристов – А. И. Гучков, позиции которого во время Первой мировой войны заметно укрепились, поскольку он с 1915 г. возглавил Центральный военно-промыш­ленный комитет, направил примечательное письмо генералу В. М. Алек­сееву, начальнику штаба Ставки. Там он прямо писал: « Ведь в тылу идет полный развал, ведь власть гниет на корню». И далее он обрушивается на председателя правительства Штюрмера, у которого репутация если не готового предателя, то готового предать и на некоторых членов правительства, отвечавших за развитие промышленности, транспорта, сельского хозяйства и продовольствия. Гучков предсказывал, что « при повышенном настроении народных масс, особенно рабочих масс, могут послужить первой искрой пожара, размеры которого никто не может ни предвидеть, ни локализовать». Он также не видел радужных перспектив и после окончания войны, во всем обвиняя тогдашнюю власть[6]. И это письмо было написано еще летом 1916 г., когда вся страна узнала о блестящих результатах брусиловского прорыва. С осени грустные настроения охватывают значительные общественные круги.

В октябре того же года подобного рода тревожные письма стали характерными. Так, 4 октября депутат IV-ой Государственной думы В. В. Лашкевич писал из Петрограда: «Положение грознее грозного. Сейчас у нас нет хлеба, нет так называемых видимых запасов его… Сердце щемит. Общее положение грозит катастрофой в недалеком будущем»[7]. На следующий день, 5 октября князь Г. Н. Трубецкой, опытный дипломат, сообщал из Москвы в Кисловодск бывшему министру иностранных дел С. Д. Сазонову: «Одно несомненно – это общее недовольство, которое настолько велико, что стирает границы партий и дошло до острого напряжения…Все это, а главное – обостряющаяся продовольственная неурядица сгущает грозовые тучи. Избави Боже нас от потрясений»[8].

Жандармский генерал А. Спиридович подчеркивал: « В начале 1917 года, в силу целого ряда предшествовавших обстоятельств различных категорий, разнообразного характера и разного значения… настроение всех слоев населения обеих столиц России было до крайности нервозно-взвинченное и беспокойное»[9]. Спиридович, таким образом, пишет о предшествовавших обстоятельствах различного характера. В современной литературе неоднократно отмечалось, что «в царской России рухнула вначале не армия, а тыл»[10]. Уже в 1914 г. война дезорганизовала товарооборот, нарушила работу железных дорог, сократила импорт в Россию промышленного сырья и машин, сотни тысяч рабочих ушли в армию[11]. Как подчеркивал А. Л. Сидоров, начиная с конца 1916 г. хозяйственные трудности настолько обострились, что промышленность оказалась не только не в состоянии справиться с обеспечением потреб­ностей гражданского населения, но не снабжала и фронта»[12]. В этом же году недостаток металла стал подрывать военную промышленность. Что касается текстильной промышленности, то ее участие в поставках казне поднялось с 25% продукции в первый год войны до 85 % в начале 1917 г.[13] Текстильная промышленность, таким образом, также в основном работала на армию, создавая трудности для гражданского населения. Кризис затронул шерстяную и кожевенную отрасли.

Хорошо известна статистика о закрывшихся и открывшихся предприятий с 1913 по 1917 гг. Если в 1913 г. прекратили свою деятельность 21 предприятие, в 1914 – 356, а в 1915 – 573, то в 1916 г. таких предприятий было 298. Что касается вновь открытых предприятий, то в 1913 г. таковых было 31, в 1914 – 215, в 1915 – 187, а в 1916 – 276[14]. Вообще современные исследователи считают, что в конце 1916 г. экономика страны достигла предела мобилизации производственных мощностей и накапливание кризисных явлений в российской экономике во многом стало причиной политического кризиса в России[15]. Эти проблемы просматриваются в разных областях экономики, в том числе и на транспорте, прежде всего железнодорожном. Еще накануне войны были отмечены недостатки русских железных дорог. С точки зрения интересов армии они заключались в недостаточной пропускной способности, что заметно тормозило массовую мобилизацию. Вообще железнодорожный транспорт перед войной не справлялся с ростом перевозок. С началом войны и проведением мобилизации произошло резкое сокращение перевозок коммерческих грузов, сразу повлиявшее на всю хозяйственную жизнь страны. Следствием стал рост дороговизны и развитие спекуляции.

Проблемы на железнодорожном транспорте усилились во второй половине 1914 г., то есть сразу после начала войны и затем ситуация ухудшилась в январе-феврале 1915 г. Стал ощущаться недостаток вагонов и паровозов. Массовая эвакуация привела к острому кризису осенью и зимой 1915 г. на дорогах тыла. Несмотря на строительство новых путей, поставки новых паровозов и вагонов ситуация на железнодорожном транспорте продолжала оставаться сложной. В 1916 г. резко снизилось поступление вагонов и паровозов, свидетельствуя, по словам А. Л. Сидорова «об ухудшении общей экономической конъюнктуры в стране»[16]. Если на 31 декабря 1915 г. имелось 20,7 тыс. паровозов всех видов и ок. 576 тыс. вагонов, то на 31 декабря 1916 было соответственно 16,8 тыс. паровозов и немногим более 463 тыс. вагонов, следовательно и количество паровозов и вагонов за год сократилось на 20%[17]. На транспорте начиналась самая настоящая разруха, отражая общее положение всего хозяйства страны. Все более ощущалась нехватка паровозов, вагонов, рельсов, все больше сокращалось количество железнодорожных станций закрытых для приема грузов, что привело к заметному понижению производительности железных дорог. Особенно со второй половины 1916 г. отмечается помесячное сокращение перевозок, появление недогруза угля и дров, ухудшение ремонта состава, путей, все большем скоплении на железнодорожных станциях залежей грузов. Подробно разобрав ситуацию на железнодорожном транспорте, А. Л. Сидоров пришел к следующему выводу: « Кризис железных дорог в царской России являлся не только дискредитацией методов управления государственной машины помещичьего правительства, но и предвестником общего краха капиталистического хозяйства»[18]. Проблемы железных дорог вызвали и серьезный топливный кризис. С осени 1916 г. усиливается недогруз топлива. В августе этого года он составлял 27%, в сентябре повысился до 32%, а в октябре достиг 37,4%. Особенно топливный кризис обострился в Москве и Петрограде. Недостаточной была заготовка дров, истощились запасы угля и нефти, при том, что потребности в них колоссально возросли[19].

Особый разговор о ситуации в сельском хозяйстве страны – главном занятии большинства его населения. Постоянные мобилизации прежде всего резко сократили численность трудоспособного населения деревни. По 50 губерниям и областям страны призванные в армию составили 47,4% всего трудоспособного мужского населения в сельской местности[20]. С каждым годом войны число семейств без работников все более и более возрастало. Несмотря на широкое использование в сельском хозяйстве труда военнопленных, численность которых к осени 1916 г. превысила 1 млн. 100 тыс. человек, восполнить недостаток рабочих рук никак не удавалось. Резко сократилось также поступление сельскохозяйственной техники, значительная часть которой ввозилась из-за рубежа. В самой же России ее производство во время войны сократилось в два раза по сравнению с 1913 г. Нехватало даже простых кос, значительная часть которых до войны ввозилась из Австро-Венгрии.

Деградация сельского хозяйства во время войны просматривается по всем основным показателям. Это и сокращение рабочего скота, и значительное уменьшение вносимых удобрений, и значительное сокращение посевных площадей, и падение урожайности, и, конечно, катастрофические падение экспорта хлебов. В 1914 – 1916 гг. экспорт зерна в среднем составлял 26 млн. пудов, тогда как до войны он равнялся 665 млн. пудов[21], почти в 26 раз больше. В крестьянских хозяйствах посевная площадь под зерновыми и бобовыми культурами сократилась с 1914 по 1916 гг. с 77,30 млн. десятин до 62, 28 млн., что составляло сокращение на 11,7%, в то время как у помещиков посевы сократились в это время с 8,41 до 6,63 млн. десятин, то есть на 22,3%[22]. По данным А. М. Анфимова, автора специальной книги о положении российской деревни во время Первой мировой войны, валовой сбор зерна в 1916 г. сократился по сравнению с 1913 г. на 27,2%, тогда как товарность хлебов уменьшилась на 32,6%[23]. Недостаток продовольствия, возрастание цен на продукты питания были характерны для всего периода войны. Ситуация в этом плане ухудшалась с каждым годом. Только в 1915 г. цена на хлеб подскочила в четыре раза[24]. А в городе Саратове за период с 1915 по 1917 гг. цены по ряду товаров увеличились в 2 – 22 раза[25].

В 1916 г. продовольственные волнения принимают общероссийский характер, охватив буквально всю страну. Во время продовольственного кризиса 1916 г. в правительственных кругах даже появились планы назначения продовольственного диктатора, который бы руководил всеми вопросами продовольствия армии и тыла[26]. Действительно, осенью 1916 г. заготовка хлеба заметно ухудшилась. В конце этого года ситуация в этом отношении еще более обострилась и вывести страну из этого кризиса уже не удастся. По мнению специалистов, поскольку экспорт хлебов во время войны существенно сократился[27] запасов продовольствия в России все-таки было достаточно, но расстройство транспортной системы затрудняло доставку уже заготовленного хлеба в районы потребления. Введение же принудительных поставок привело к массовому сокрытию крестьянами своих хлебных запасов. Они стремились реализовывать их по свободным ценам[28]. Но параллельно шел процесс деградации внутреннего рынка.

Одним из элементов этого кризиса стала работа мельниц. Обследование мукомольной промышленности в декабре 1916. г. привело к заключению о довольно печальном положении русского мукомолья. Реальный перемол за этот месяц сократился до 43% обычного месячного перемола по пшенице и 22% – по ржи. По сравнению с ноябрем перемол сократился на 16,4%[29]. В этих условиях возникла идея продразверстки, в результате чего каждая губерния получила соответствующие цифры поставок хлеба. Причем касалось это не только губерний имевших излишки хлеба, но и таких губерний, которые нуждались в их поставках. Заготовками зерна занимались специальные уполномоченные, но результаты этой разверстки были более чем скромными. Голод охватил не только города, но и армию. Петроград в ноябре 1916 г. вместо 3050 тыс. пудов хлебных продуктов получил всего 465 тыс. пудов, или 15%, а в декабре вместо 3740 тыс. пудов – только 524 тыс., то есть 14%[30]. Не лучше обстояло дело и в Москве.

Неурядицы охватили и другие стороны экономической жизни страны. Прежде всего они затронули фондовый рынок. Паника охватила биржи уже в июле 1914 г. Сразу же возникло расстройство кредита в Петербурге и Москве и внезапно и весьма значительно вздорожала иностранная валюта[31]. 19 июля было решено приостановить работу Петербургской биржи. За ней приостанавливают работу и другие биржи страны, также как закрылись биржи в зарубежных странах. Но со второй половины сентября в Петрограде начала работать неофициальная фондовая биржа. В 1915 г. ситуация на биржах несколько улучшилась, а затем и несколько стабилизировалась. Вообще, многие предприятия получили заметную прибыль и могли дать неплохие дивиденды, а на денежном рынке появился избыток свободных средств, по данным специалистов, довольно значительных[32]. В 1916 г. Министерство финансов даже пришло к заключению о возможности открыть фондовую биржу, поскольку фондовый рынок достаточно окреп. Действительно, торжественное открытие Петроградской фондовой биржи состоялось 24 января 1917 г.[33] И это при том, что из обращения прежде всего исчезли золотые монеты, затем серебряные, а потом и медные деньги. Произошла их замена бумажными деньгами и в народном хозяйстве возник дефицит денежной наличности[34]. Для укрепления финансового положения страны прибегли к новым налогам, как косвенным, например, на сахар, табак, спички, керосин, так и прямым, а также к внутренним займам. Было решено отказаться от продажи водки, что имело больше негативных последствий нежели положительных. С увеличением денежной массы постоянно падал курс рубля. В 1915 г. его официальный курс снизился до 80 коп., а к концу 1916 г. до 60 коп. Реальная же покупательная способность рубля к 1917 г. упала вчетверо, до 27 коп. к довоенному уровню[35].

Современные исследователи подчеркивают, что экономический фактор нельзя считать достаточным для объяснения причин, почему именно Россия первой из стран Европы вошла в революцию уже во время войны. Но они же рассматривают экономический фактор как весьма важный в нарастании социального конфликта в России, как до Февральской революции, так и особенно при Временном правительстве. Они отмечают ухудшение питания, конфликт между городом и деревней, рост цен, падение реальной заработной платы[36]. Вместе с тем, большие военные заказы, сильнейший рост цен предоставляли возможность крупным капиталистам получать огромные прибыли. Как отмечал А. Л. Сидоров, прибыли большинства отраслей промышленности резко поднялись по сравнению с довоенным временем. Усилилось накопление капиталов[37]. Заметно усилились банки, что позволяет исследователям говорить о их всевластии[38]. И это все происходило на фоне массового обнищания большинства населения страны, что не могло не усилить социальную напряженность. Как отмечают современные исследователи, «произошло переключение буржуазии с общегосударственных интересов на узкоклас­совые и эгоистические, что привело к падению доверия к ней как со стороны властных структур, так и населения»[39]. Не случайно один из идеологов русского дворянства, видный психиатр П. И. Ковалевский во время этой войны оставил следующее свидетельство: « Прежние помещики, имея рабов, своею кровью защищали отечество, нынешние капиталисты не желают жертвовать своею кровию. Они не прочь на боевом поле видеть дворян и крестьян, но не для защиты нации, а для защиты своих капиталов»[40]. Но и крупные финансисты предчувствовали серьезные изменения в стране. В конце 1916 г. один из самых влиятельных среди них – А. И. Путилов в беседе с послом Франции в России М. Палеологом предсказывал разрушительную революцию[41]. Подобные же мысли характерны и для другого представителя российского капитала – М. П. Рябушинского, подчеркивавшего: « Мы переживаем трагическое время, и декабрь 1916 года в истории России навсегда оставит память противоположности интересов родины и правительства. Темно будущее[42]».

В литературе хорошо изучены настроения рабочей массы России эпохи Первой мировой войны. Убедительно показаны их изменения от проявления веры в победу России до катастрофической потери доверия к государственной власти[43]. Уже в 1915 г. «народное потребление» сократилось на 25%,а в 1916 г. на 43%. Цены по продукты питания по сравнению с довоенным уровнем в этом году поднялись в стране в среднем в 3–4 раза. Причем особенно подорожали одежда и обувь. Стоимость жизни рабочей семьи в связи с дороговизной к февралю 1917 г. выросла в 4 раза по сравнению с довоенным временем. В промышленности, вопреки законодательству, рабочий день составлял 12 часов, нередко доходя до 14 – 16 часов. Перегрузка на производстве влекла за собой рост травматизма и заболеваний. В Петрограде заболеваемость рабочих возросла с 0,5 % в 1915 г. до 10% в 1917 г.[44] В 1916 г. заработок рабочих был в среднем в три раза меньше, чем у служащих на предприятиях и в 15 раз меньше, чем у директоров и управляющих[45].

Ухудшение материального положения рабочих повлекло за собой значительное усиление рабочего движения. Если во второй половине 1914 г. в стране отмечено лишь 170 стачек, то в 1915 г. их количество возросло до 1928, то есть увеличилось более чем в 10 раз, а в 1916 г. число стачек выросло до 2417, в которых участвовало более 1 млн. 558 тыс. участников[46]. Стачечники выступали за повышение заработной платы, протестовали против дороговизны и продовольственных трудностей. Все более увеличивалось количество стачек с откровенно политическими требованиями, обращенными к властям. В военные месяцы 1914 г. в таких стачках участвовало только 12 тыс. человек, в 1915 уже более 165 тыс., а в 1916 более 273 тыс. человек[47]. И это при всем том, что уже в начале войны был издан указ, ужесточавший наказания за стачки. В литературе показана общая картина забастовочного движения в основных воюющих странах Европы. В соответствии с ней к концу 1916 г. количество стачек в России было в 2,2 раза больше, чем в Англии, в 11,4 раза – чем в Германии и в 70 раз – чем во Франции[48].

Одной из новых форм народного движения стали массовые выступления на почве дороговизны, ставшие характерными именно для военного времени. Весной 1916 г. в Петроградской городской думе прозвучали следующие тревожные слова: «Мы накануне голодного дня, за которым последует голодный бунт»[49]. Выступления на почве дефицита и дороговизны предметов первой необходимости происходили не только в форме стачек и демонстраций, но и в форме столкновений населения с торговцами, хозяевами магазинов и складов. В таких выступлениях, которые часто назывались «голодными бунтами» обычно активную роль играли женщины, поэтому их нередко называли «бабьими бунтами».

Ухудшавшееся положение с продовольствием населения стало заметно ощущаться уже в 1915 г., что вылилось в массовые выступления населения. Например, 17 августа в Петрограде в течение дня в различных районах города, прежде всего рабочих, толпами людей были разбиты стекла в 103 магазинах и лавках, в некоторых из которых были почти полностью разграблены товары. Такие выступления отмечены не только в столицах, но и во многих других городах и поселках буквально по всей стране. 1916 г. по официальным данным дал увеличение подобного рода выступлений в 13 раз, с 23 до 288. Эти выступления заметно встревожили жандармские власти. Не случайно 25 января 1917 г. в агентурном донесении из Петрограда сообщалось: «…Подобного рода стихийные выступления голодных масс явятся первым и последним этапом по пути к началу бессмысленных и беспощадных эксцессов самой ужасной из всех – анархической революции…»[50]. Эти слова были сказаны за месяц до Февральской революции. Вообще, без учета все возраставшего рабочего движения в самых различных его формах трудно понять весь масштаб общенационального кризиса 1916 г., а затем и существо Февральской революции 1917 г[51].

Несмотря на то, что с 1913 по 1917 гг. численность рабочих в стране сократилась с 18,2 млн. человек до 15,2 млн., то есть более чем на три миллиона, рабочие оставались мощной достаточно организованной оппозиционной силой, роль которой в протестных действиях 1916 г. заметно возросла. Сокращение общей численности рабочих произошло прежде всего за счет сельскохозяйственных рабочих ( с 6,5 до 4,5 млн. человек) и чернорабочих (с 3,3 до 2,1 млн. человек). В свою очередь численность рабочих крупной промышленности за это время возросла с 3,1 до почти 3,5 млн. человек, а транспортных рабочих с 824 до 839 человек[52]. Следовательно, количество квалифицированных рабочих за годы войны даже выросло. Рабочая среда во время войны чем дальше, тем больше поддавалась агитации членов революционных партий, особенно большевиков, постоянно занимавших антивоенные позиции и продвигавших идею рабочей революции в России. С осени 1916 г. забастовки в Петрограде приобрели отчетливо выраженный политический характер. 17–20 октября прошла забастовка на ряде крупных заводов города, в которой участвовало более 75 тыс. человек. А через десять дней, 26–29 октября организуется новая политическая забастовка протеста против суда над балтийскими матросами-большевиками, в которой приняли участие более 79 тыс. человек[53].

Но не агитация была главной в усилении движения протеста, а реальное социально-экономическое положение. В одном из документов Центрального военно-промышленного комитета от 28 июля 1916 г. отмечалось: «Настроения рабочих весьма далеки от разрушительных тенденций, что убедительно показала война, однако у них отмечается снижение патриотического духа, озлобление»[54]. Но через три месяца, в октябре 1916 г. из недр того же комитета вышла записка членов его Рабочей группы, где, среди прочего, писалось: « Как бы те или иные течения в рабочей среде ни относились к войне, полнейшая неизвестность относительно ее целей, опасения, что война ведется во имя завоевательных задач, не встречающих никакого отклика в рабочей среде, – все это вместе рождает естественную тревогу, что страшные жертвы народа идут на неправое дело, что народ подвергается истощению не во имя самозащиты, а во имя интересов, чуждых и враждебных народу»[55].

Недовольство все более охватывало и деревню. Полицейские власти сообщали, что крестьяне «все ждут не дождутся, когда же, наконец, окончится эта проклятая война». В донесении Петроградского губернс­кого жандармского управления за октябрь 1916 г. сообщалось: « В дерев­нях наблюдается революционное брожение вроде того, которое имело место в 1906 – 1917 гг.»[56]

Оппозиционные настроения, естественно, не могли не затронуть армию, причем как тыловые части, так и действующую армию, располагавшуюся на фронте. К 1917 г. армия столкнулась с серьезными проблемами пополнения живой силой. Это казалось удивительным, поскольку среди воюющих держав Россия занимала первое место по численности населения. Более того, за всю войну было мобилизовано 8,7% ее населения, тогда как во Франции – 17, в Германии – 20,7, в Австро-Венгрии – 17,1%. Но в России, где 83% населения проживало в сельской местности, были большие семьи, где процент взрослых мужчин был меньшим, чем в указанных воюющих странах[57]. Это усилило недовольство и в тылу, и в самой армии.

В декабре 1916 г. отказались выехать на фронт и оказали вооруженное сопротивление солдаты 12-го Кавказского стрелкового полка, располагав­шегося в Аккермане, а 21–23 февраля 1917 г. восстание вспыхнуло на распределительном пункте бендерского гарнизона. Восстания солдат вспыхнули на распределительных пунктах в Гомеле и Кременчуге. Дело дошло до того, что время декабрьских боев 1916 г. на Рижском плацдарме отказались наступать солдаты 2-го Сибирского корпуса. Целого корпуса! К концу 1916 г. число дезертиров в армии достигло 1,5 млн. человек[58]. Дело доходило даже до массовой сдачи в плен[59]. По наблюдениям военной цензуры к октябрю 1916 г. «произошел какой-то перелом в настроениях армии в худшую сторону»[60]. Антивоенные настроения все больше охва­тывали солдат петроградского гарнизона. По сведениям охранки, гарнизон столицы «не верит в успех русского оружия и находит, что продолжение войны бесполезно». А когда вспыхнула октябрьская стачка в Петрограде, то солдаты 181 запасного полка поддержали рабочих во время столкновения с полицией на Выборгской стороне[61].

Вообще, смыкание армии и протестующего народа становилось все более частым. О сочувствии солдат населению во время «продовольственных выступлений» 1916 г., вылившихся в неповиновение распоряжениям высших офицеров, говорится в документах о событиях в Канавине и Гордеевке Нижегородской губернии 1 июня этого года, на станции Тихорецкой Кубанской области ( июнь), в Семипалатинске – 19 ноября и в других местах. Нехватка продовольствия стала быстро расширять круг противников войны, приверженцами которой в народе все чаще стали называть купцов и торговцев, наживавшихся на постоянном вздутии цен[62]. 3 ноября 1916 г. начальник Московского жандармского управления в связи с нехваткой хлеба в текстильном селе Озерках Коломенского уезда доносил: «Сразу и очень резко послышалось недовольство войной»[63].

Недовольство войной и, чем дальше, тем больше, недовольство всем и вся, становилось все более привычным. По свидетельству охранки, « петроградский обыватель с восторгом приветствует всякое проявление оппозиции – будет ли она направлена на городское самоуправление или на кондукторшу трамвая, на министров, на правительство или на немцев – все равно»[64]. Общественные настроения становились все более и более оппозиционными. По свидетельству генерала Н. Н. Головина « все представители русской интеллигенции были отброшены к концу 1916 г. Правительством в лагерь оппозиции. И в результате вместо того, чтобы слышать из уст представителей своих более образованных классов слова бодрости и разъяснения, народные массы слышали только критику, осуждение и предсказания неминуемой катастрофы»[65].

29 октября 1916 г. будущий руководитель Временного правительства, а тогда главноуполномоченный Всероссийского Земского Союза, князь Г. Е. Львов направил письмо председателю Государственной думы
М. В. Родзянко. В нем он прежде всего сообщил о состоявшейся 26 октября в Москве встрече председателей губернских земских управ, посвященной вопросам продовольственного дела, но во время которой было подвергнуто обсуждению « общее тревожное политическое положение страны». И далее Львов изложил итоги их « единодушного мнения». Эти итоги носили откровенный антиправительственный характер до такой степени, что прямо говорилось о том, что «правительственная политика дала свои роковые плоды». Правительству бросался упрек за нежелание пойти на совместную работу с Государственной Думой. Констатировалось последовательно острое расстройство в области транспорта, производства необходимых для населения предметов в том числе даже продовольствия. Прямо писалось: «Разъединенные, противоречивые, лишенные определенного плана и мысли действия и распоряжения правительственной власти неуклонно увеличивают общую дезорганизацию всех сторон государственной жизни». Более того, там подчеркивалось, что все распоряжения высшей власти как бы направлены к особой цели еще больше запутать тяжелое положение страны и ведут к преступной растрате ее людских и материальных сил. Львов счел необходимым сообщить председателю Думы о «мучительных и страшных подозрениях и зловещих слухах о предательстве и измене, о тайных силах, работа­ющих в пользу Германии». Несколько далее он прямо писал о том, что «вражеская рука тайно влияет на направление хода наших государст­венных дел». В письме также сообщалось о слухах по поводу нежелания правительства продолжать дальнейшую борьбу, прекратить войну и заключить сепаратный мир. Львов довел до сведения Родзянко мнение председателей губернских земских управ продолжать войну до конеч­ной победы вместе с союзниками заверял председателя Думы в их поддержке в деле создания правительства, способного объединить все живые народные силы и привести родину к победе[66].

Всего лишь через два дня после написания этого письма, 1 ноября 1916 г. последовало нашумевшее выступление лидера кадетов П. Н. Милюкова на V-ой сессии Государственной думы с его известными словами «глупость или измена», и прямо заявившего: «Мы потеряли веру в то, что эта власть может нас привести к победе»[67], прозвучавшими как разорвавшаяся бомба. Интересно, что уже во время этого выступления, один из лидеров Союза русского народа Н. Е. Марков спросил оратора: «А ваша речь – глупость или измена?»[68]. Но дело было не только в речи Милюкова. Она, как можно заметить, по своему содержанию очень близка к вышеупомянутому письму Г. Е. Львова и была лишь составной частью тех решительных действий, к которым решили прибегнуть кадеты в октябре 1916 г.[69] Своей речью Милюков задал тон для последующих думских выступлений ведущих лидеров либеральной оппозиции: С. И. Шидловского, И. Н. Ефремова, В. А. Маклакова.

В ноябрьские дни 1916 г. лозунг создания «ответственного министерства» стал общим лозунгом всей либеральной оппозиции. Как пишут в литературе, конфликт между исполнительной и представительной ветвями власти достиг точки кипения[70]. Но особенность момента заключалась также и в том, что правительство не оправдало ожиданий и консервативного лагеря, своей основной опоры, оказавшегося хоть и в умеренной, но все-таки оппозиции[71]. Правые должны были выработать свои предложения в связи с насущными проблемами страны. Они не могли не поддержать борьбы против роста цен, мер по предотвращению голода. Даже по рабочему вопросу правые выступили за повышение заработной платы в связи со все усиливавшейся инфляцией. Были у правых свои установки и по национальному и по другим вопросам, по которым не всегда были совпадения с правительственной линией. Но консерваторы, нередко правильно понимая реальную ситуацию в стране, не смогли предложить эффективных мер по выводу страны из системного кризиса и спасения самодержавия от краха[72].

Тем временем Прогрессивный блок, созданный в недрах Государственной думы в 1915 г. либеральными фракциями, все более усиливался, став господствующим в Думе. Его антиправительственная направленность все более усиливалась[73]. Но в ноябре 1916 г. произошло еще одно важное событие. В открытую оппозицию перешел и Государственный совет. Собственно Госсовет был создан в качестве верхней палаты так называемого российского парламента для того чтобы гасить инициативы Государственной думы и так продолжалось все годы его существования в этом качестве. В ноябре 1916 г. Дума и Госсовет, где большинство также составили сторонники Прогресивного блока, сомкнулись в свой антиправительственной критике. Впервые обе палаты выступили единодушно по вопросу большой государственной важности. Современники расценили это как событие первостепенного политического значения[74]. Изоляция императорской власти становилась все более ощутимой и не могла не отразиться на общие настроения в стране.

Как писал генерал Н. Н. Головин, «выражение всеобщего недовольства, окончательное падение авторитета власти, предчувствие, даже уверенность в надвигающейся страшной катастрофе можно прочесть решительно во всех мемуарах, относящихся к этому времени. Во всех слоях общества и народа ползли слухи один мрачнее другого. Почти открыто говорили о необходимости династического переворота»[75]. Один из лидеров кадетов В. А. Маклаков 27 декабря писал о падении прести­жа династии и, среди прочего, отмечал: « Но бесспорно то, что сейчас в умах и душах русского народа происходит самая ужасная революция, какая когда-либо имела место в истории. Это не революция, это ката­строфа, рушится целое вековое миросозерцание, вера народа в Царя, в правду»[76]. Мрачные пророчества звучали и со стороны духовенства[77].

Это все настроения конца 1916 г. Подобные настроения сразу зафиксировали и за рубежом, прежде всего в странах союзной Антанты. 15 ноября 1916 г., великий князь Михаил Михайлович, проживавший в Лондоне с 1891 г. направил письмо Николаю II следующего содержания: «Я только что возвратился из Букингемского дворца. Жоржи [английский король Георг] очень огорчен политическим положением в России. Агенты Интеллидженс Сервис, обычно очень хорошо осведомленные, предсказывают в ближайшем будущем в России революцию. Я искренне надеюсь, Никки, что ты найдешь возможным удовлетворить справедливые требования народа, пока еще не поздно»[78].

Итак, английская разведка предсказывала революцию уже в середине ноября 1916 г. Она обладала достаточно достоверными сведениями и не только она. Как писал видный дипломат, октябрист А. А. Гирс «за ходом нашего домашнего конфликта с напряженным вниманием следят правительства как вражеских, так и союзных нам держав. Отношение к нему первых, как и средства воздействия к которым они могут прибегать до чрезвычайности просты: видя у нас смуту они могут открыто ликовать и прибегать ко всем доступным им способам для того, чтобы вызвать в России революционное движение»[79]. Гирс был сторонником продолжения войны до победного конца и строгого соблюдения обязанностей перед Англией и Францией. Он констатировал наличие затягивающегося конфликта страны с правящей властью и хорошо видел, что на карту была поставлена дальнейшая судьба России. Выход из пережи­ваемого кризиса он видел в том, чтобы Государственная дума добилась прежде всего в создании объединенного правительства, к которому она бы могла относиться с полным доверием[80].

Наличие кризиса и приближение революции тогда же, осенью 1916 г. видели и члены императорской фамилии. 11 ноября великий князь Георгий Михайлович после посещения ставки генерала Брусилова, направил письмо НиколаюII, где, среди прочего, писал: « «…если в течение ближайших двух недель не будет создано новое правительство, ответственное в своих действиях перед Государственной думой, мы все погибнем…»[81]. До такой степени тревожно оценивал ситуацию один из великих князей. Как отмечается в литературе, « тревога за собственное будущее заставляла и членов императорской фамилии пытаться воздействовать на царя, чтобы уменьшить влияние на него Александры Федоровны и Распутина»[82]. Ряд членов императорской фамилии попытался активно вмешаться в тогдашние события. Великий князь Дмитрий Павлович, как и Ф. Ф. Юсупов, женатый на дочери великого князя Александра Михайловича, вместе с В. М. Пуришкевичем участвовали в организации 17 декабря 1916 г. убийства Г. Распутина. А великий князь Николай Михайлович, генерал и историк, в литературе рассматривается как лидер великокняжеской фронды. Не случайно 1 января 1917 г. он был выслан из Петрограда[83]. Сложные были отношения императора с великим князем Николаем Николаевичем, бывшим верховным главнокомандующим русской армией. В литературе есть упоминания о том, что он поддерживал отношения с теми, кто работал против Николая II[84]. Обострение отношений внутри самой императорской фамилии стало отражением усиливавшегося политического кризиса в стране и все большей изоляции, в которой оказался император. По свидетельству жандармского генерала А. Спиридовича, «в начале 1917 года… настроение всех слоев населения обеих столиц России было до крайности нервозно-взвинченное и беспокойное…Заметно было недоброжелательство к Верховной Власти и не скрывалось враждебно-пренебрежительное отношение к правительству»[85].

Среди многочисленных слухов, распространявшихся в то время был и такой, смысл которого сводился к тому, что если мы не уберем Николая, то в случае победы в войне, он еще больше укрепится на троне[86], чего допустить было нельзя. Одним из факторов усилившейся активности оппозиционеров была поддержка со стороны лидеров Антанты. Не подлежит сомнению, участие английской разведки в убийстве Распутина, придерживавшегося прогерманской ориентации. Опасались союзники подписания Россией сепаратного мира с Германией. Об этом, например, писали даже швейцарские газеты на что в ноябре 1916 г. обратил внимание В. И. Ленин[87]. Современное состояние источников позволяет говорить об определенных закулисных связях между Германией и Россией на всем протяжении войны. Но они не позволяют делать убедительного вывода о намерении руководства России подписать сепаратный мир с Германией[88]. Тем не менее слухи о подобных планах все более усиливались. Они, например, расширились после назначения 20 декабря 1916 г. министром внутренних дел А. Д. Протопопова, обвиненного в присоединении к «прогерманской партии» императрицы и якобы готового добиваться сепаратного мира[89]. Действительно, слух о том, что императрица возглавляет клику, собирающуюся заключить сепаратный договор с Четверным союзом результатом чего будет разгром союзников России[90] был достаточно основательным и сыграл свою роль.

Все более усиливавшийся кризис 1916 г. повлиял на деятельность политических партий, в том числе и большевиков, ушедших с началом войны в глубокое подполье. Руководство партии находилось в эмиграции, а многие видные ее члены оказались в тюрьмах и ссылке. В конце 1916 г. оживляет свою деятельность Русское бюро партии во главе с А. Г. Шляпниковым, вернувшимся в Петроград и возглавившим работу большевиков внутри самой России. В Петрограде из известных большевиков в это время работают П. А. Залуцкий, В. М. Молотов, М. И. Калинин, В. Н. Залежский, Н. А. Угланов, В. Я. Чубарь и др. Общенациональный политический кризис вскоре перерос в революцию, во вторую русскую революцию, приближение которой основательно ощущалось в канун 17 года.