Начало Великой Отечественной войны и роль И.В. Сталина в это время вызывают особенно много фальсификаций в сочинениях ненавистников Советской страны. Вот почему так ценны работы честных историков, посвящённые данной теме. Именно поэтому «Правда», начиная с № 64, публикует в пятничных номерах фрагменты новой книги военного историка Анатолия Сергиенко «Пусть сильнее дует ветер истории! Первые двенадцать дней из военной жизни И.В. Сталина», вышедшей в Белгороде крайне малым тиражом. Сегодня — очередные страницы.
О телефонном разговоре А.М. Коллонтай с И.В. Сталиным
Эту главу, пожалуй, следует начать со своеобразного постскриптума. Когда мой труд в основном был уже завершён, я, по сложившейся традиции, предложил ознакомиться с ним двум товарищам. Взгляд со стороны — дело полезное.
Через несколько дней от одного оппонента последовал звонок. На меня обрушился поток вопросов: «А вам знаком историк по фамилии Труш?» Честно признался, что не знаком. «А как вы относитесь к Александре Михайловне Коллонтай?» Ответил, что весьма положительно. «А вы читали в третьем номере журнала «Диалог» за 2004 год статью Труша о её встречах со Сталиным?» Раз не знаком с автором, значит, не читал. Последовало прочтение небольшой цитаты, суть которой в том, что И.В. Сталин сам признавал свою болезнь в первые дни войны. Я опешил.
Не успел прийти в себя от этой вести, как посыпался новый град вопросов: «Вы что, не верите Коллонтай и Трушу, не верите Жухраю? Вы что, не верите самому Сталину?» Не слушая моих аргументов, он в сердцах бросил трубку. Несколько минут я осмысливал происшедшее, а затем начал рыться в своих книжных шкафах, памятуя, что этот номер журнала у меня должен быть. И нашёл!
Суть статьи доктора исторических наук, профессора М.И. Труша в её названии — «Коллонтай: встречи со Сталиным». Внимательно читая, дошёл до того места из дневника Коллонтай, которое цитировал мне по телефону мой друг-оппонент:
«В телефонной трубке раздался хриплый голос. Сталин был болен. Болело горло. Я, извиняясь, хотела прервать разговор, но мы разговаривали некоторое время. Сталин расспросил о моей жизни и здоровье, потом сказал, что (его слова выделены мной. — А.С.) «сегодня у меня с горлом, как и в первый день начала войны с Германией в 1941 году. Температура была высокой, временами впадал в забытьё. Трое суток лежал пластом. Я должен был обратиться по радио к народу. Но в таком состоянии не мог. Выступил Молотов. Вокруг этого потом было множество домыслов и сплетен».
Да, над этим следует поразмыслить. В данной главе я буду, как говорится, с фактами в руках доказывать, что если И.В. Сталин и болел, то не до такой степени, что не мог исполнять своих должностных обязанностей. Болея, он работал. Доказательств я приведу предостаточно. Но так получилось, что воспроизведённая цитата сама по себе подтверждает мой тезис. Судите сами. А.М. Коллонтай звонит И.В. Сталину и застаёт его на рабочем месте больным. И определила это Александра Михайловна, не общаясь с вождём непосредственно, а по телефону, по интонации его голоса! Сколько раз в первые дни войны он разговаривал с людьми по телефону, и никто не заметил его болезни! Далее. По его словам, «у него с горлом, как и в первый день войны» — временами впадал в забытьё, трое суток лежал пластом. Простой рабочий день, судя по всему, один из послевоенных, и больной И.В. Сталин не то что отказывает в приёме дипломату, но сам инициирует встречу с ней. Как же он мог под маркой болезни в первые дни войны не появляться в Кремле, пусть даже болея?!
А теперь давайте посмотрим, как А.М. Коллонтай завершила телефонный разговор с И.В. Сталиным: «Я выразила сердечную благодарность. Не успела положить трубку, как в дверь раздался звонок. Три красивых гвардейца стояли передо мной со знакомыми папками моего архива».
Вот так сразу? А не стояли ли они возле её двери с этими папками в ожидании окончания телефонного разговора? Абсурдность факта вполне очевидна. После разговора с Александрой Михайловной И.В. Сталин должен был позвонить если уж не министру иностранных дел, то, во всяком случае, прямо в министерство и дать команду. Там, в свою очередь, эту команду должны были опустить до непосредственных исполнителей. Не думаю, что дневники А.М. Коллонтай лежали у кого-то из сотрудников министерства в ящике рабочего стола. Они находились в архиве МИД, туда также должно было поступить указание. Да и поиск документов в самом архиве требует времени.
Оказывается, у М.И. Труша по теме встречи А.М. Коллонтай с И.В. Сталиным было две статьи. Одна опубликована в журнале «Диалог» за 1998 год, № 8, другая — в том же самом журнале «Диалог», только в 2004 году, № 3.
И в одной, и в другой статье М.И. Труша описывается встреча посла Советского Союза в Швеции А.М. Коллонтай с И.В. Сталиным в ноябре 1939 года. Как известно, это был период интенсивных переговоров правительств СССР и Финляндии по поводу взаимных территориальных уступок. Для информации и выражения своей точки зрения по этому вопросу А.М. Коллонтай и приехала в Москву. Она имела встречу с В.М. Молотовым, которая её в полной мере не удовлетворила.
В дневнике она записала: «С каким-то чувством неудовлетворённости, усталости и встающей тяжёлой ответственности я медленно пошла в гостиницу, перебирая детали встречи с Молотовым. Внутренне порывалась несколько раз позвонить Сталину, но, сознавая всю сложившуюся обстановку, ту напряжённость момента и ответственность, которая свалилась на Сталина, я беспокоить его не могла. Прошло несколько суетливых дней. Я решила почти все свои дела и уже собиралась уезжать. Вдруг раздался телефонный звонок...»
Так Александра Михайловна оказалась в Кремле. Хочу обратить внимание читателя на буквально начальное описание её встречи с И.В. Сталиным: «Я снова в кабинете Сталина в Кремле». Не где-нибудь на даче или на квартире, а в кремлёвском кабинете! А теперь обращаемся к сведениям журнала регистрации посетителей и выясняем, что советский дипломат Александра Михайловна Коллонтай встречалась с И.В. Сталиным в его кремлёвском кабинете всего три раза: первый раз 16 января 1931-го и дважды в 1934 году — 26 февраля и 4 июля. В ноябре 1939 года на приёме у И.В. Сталина в Кремле она не была. Что после этого прикажете думать?
Но и это ещё не всё. Дневник А.М. Коллонтай был опубликован издательством «Академия» в 2001 году. Он охватил период её дипломатической работы с 1922 по 1940 год. Более поздние записи она не успела обработать. И вот ошеломляющая запись в дневнике самой А.М. Коллонтай за тот день, когда она якобы находилась в Кремле: «Хотя я была в Москве всего два дня, от В.М. Молотова пришёл приказ вылетать обратно в Швецию в шесть часов утра. Сталина так и не видела. Досадно! С ним легко и просто говорить».
Вот и приехали! Бермудский треугольник. Одна дневниковая запись говорит о встрече, другая — эту встречу отвергает, а ЖРП вообще её не фиксирует.
После этого своеобразного постскриптума я, пожалуй, перейду к основному содержанию главы.
В последние годы, основываясь на сведениях ЖРП, многие честные историки достаточно основательно разгребли кучи мусора, нанесённого антисталинистами на могилу Иосифа Виссарионовича, разоблачили ложные утверждения Н.С. Хрущёва и целой рати хрущевистов о недееспособности вождя в первые дни Великой Отечественной войны. Однако в этом потоке литературы историков-сталинистов появилась новая версия: в первые дни войны И.В. Сталин сильно болел, вынужден был несколько дней не появляться в Кремле и по этой причине не мог в полной мере исполнять свои партийные и государственные обязанности.
Конечно, отсутствие на рабочем месте по причине болезни и отсутствие по причине прострации или шока — вещи совершенно разные, но, тем не менее, обе эти версии неверны. С первой мы разобрались. Со второй разбираться уже начали, а теперь продолжим эту работу подробнее. И в этом нам вновь поможет журнал регистрации посетителей кремлёвского кабинета И.В. Сталина.
Детектив Владимира Жухрая
Версию о том, что И.В. Сталин накануне войны и в первые дни после её начала болел, начал раскручивать и отстаивать в своей книге «Сталин» известный историк Владимир Михайлович Жухрай (Мироненко) — доктор исторических наук, профессор, ветеран советских спецслужб, генерал-полковник.
Основополагающим доказательством болезни И.В. Сталина стал личный рассказ профессора Б.С. Преображенского автору, которого в ночь с 21 на 22 июня доставили на ближнюю дачу больного вождя. Вот это место из книги В.М. Жухрая:
«Он не сразу услышал звонок. И лишь когда тот повторился — более громко и продолжительно — Борис Сергеевич наконец подошёл к двери...
Отперев дверь, Преображенский увидел перед собой трёх молодых людей в военной форме. Не ожидая приглашения, они тотчас вошли в квартиру. Предъявивший удостоверение на имя капитана госбезопасности сказал:
— Собирайтесь, профессор, поедете с нами.
Борис Сергеевич почувствовал, как у него вдруг отяжелели ноги. Однако он ещё попытался сохранить самообладание и придать своему голосу лишь оттенок удивления:
— Куда?
— Там узнаете.
Преображенский, с трудом подавляя волнение, спросил:
— Разрешите позвонить жене на дачу?
— У нас нет времени, — сухо ответил капитан. — Собирайтесь.
Сомнений больше не оставалось — это арест. Помедлив, Борис Сергеевич тихо, почти равнодушно проговорил:
— Мне собирать вещи?
— Этого не потребуется. Возьмите только ваши инструменты...
Капитан кивком головы пригласил его к выходу. На бешеной скорости, почти не притормаживая, расчищая себе дорогу резкой сиреной спецсигнала, автомобиль вскоре вынес их на Минское шоссе. Спустя несколько минут они свернули на боковую дорогу, прорезавшую лесной массив параллельно шоссе. Борис Сергеевич тотчас узнал эту дорогу — по ней он много раз ездил в Волынское, на так называемую ближнюю кунцевскую дачу Сталина: теперь он окончательно успокоился...
— Посмотрите, профессор, что со мной, — хрипло и едва слышно проговорил Сталин. — Не могу глотать. Отвратительно себя чувствую.
Попросив разрешения зажечь настольную лампу, Преображенский осмотрел горло и поставил диагноз: тяжелейшая флегмонозная ангина. Термометр показал температуру за сорок.
— Не могу вам не сказать, товарищ Сталин, — вы серьёзно больны. Вас надо немедленно госпитализировать и вскрывать нарыв в горле. Иначе может быть совсем плохо.
Сталин устремил на Преображенского горящий пристальный взгляд:
— Сейчас это невозможно.
— Тогда, быть может, я побуду возле вас? Может потребоваться экстренная помощь.
Преображенский проговорил это как можно мягче. Но профессиональная требовательность всё же проявилась в его тоне. И Сталин почувствовал это. Взгляд его сделался жёстким:
— Я как-нибудь обойдусь. Не впервой. Поезжайте домой. Будет нужно — позвоню.
Борис Сергеевич ещё с минуту стоял, растерянно глядя на Сталина.
— Поезжайте, профессор, — уже мягче произнёс Сталин.
Но едва Преображенский сделал несколько шагов к выходу, как Сталин окликнул его. Голос его был тихим, но твёрдым:
— Профессор!
Борис Сергеевич замер на мгновение, затем, обернувшись, быстрыми лёгкими шагами приблизился к больному.
— Профессор, о моей болезни — никому ни слова. О ней знаете только вы и я...
Та же машина, с той же бешеной скоростью, оглушая спящий город сиреной спецсигнала, доставила профессора Преображенского домой».
Многое в приведённой цитате не вяжется со здравым смыслом. Ну, скажем, для чего на дачу к больному И.В. Сталину приезжал профессор? Для того, чтобы установить диагноз и предложить госпитализацию? Если больной от неё отказался, то врач должен был оказать ему первую помощь или, на худой конец, дать необходимые советы. Или: зачем на обратном пути машина ехала в Москву с «бешеной скоростью»?
А главное сомнение в следующем. Продолжая прерванный мною рассказ о приезде Б.С. Преображенского к больному И.В. Сталину, В.М. Жухрай пишет: «Не прошло и часа, как в зал, где лежал больной Сталин, вошёл начальник дежурной девятки и, выждав, пока тот обратил на него внимание, произнёс:
— Простите, товарищ Сталин. Звонит начальник Генерального штаба Жуков. У него чрезвычайное сообщение. Он просит вас подойти к телефону».
Далее идёт цитирование из мемуаров Г.К. Жукова его телефонного разговора с И.В. Сталиным.
Таким образом, визит профессора завершился за час до звонка начальника Генерального штаба И.В. Сталину с сообщением о нападении фашистской Германии. На основе этого мы вправе сделать вывод, что он, работавший накануне вечером в Кремле допоздна, был уже болен. Но если он уже в это время был так болен, что буквально через несколько часов после завершения работы Б.С. Преображенский предлагал ему госпитализацию, то как это могли не заметить те, с кем он общался? По крайней мере, о болезненном состоянии вождя никто из присутствовавших в тот вечер в его кабинете в своих воспоминаниях не упоминает.
Теперь давайте обратимся к описанию неожиданного прихода на квартиру профессора офицеров НКВД. Автор явно даёт понять читателю, что Борис Сергеевич растерялся и подумал о возможном аресте. Это описание могло быть правдивым, если бы уже в пути профессор не узнал бы дорогу, по которой они мчались с бешеной скоростью. Оказывается, «по ней он много раз ездил в Волынское, на так называемую ближнюю кунцевскую дачу Сталина». Если ездил много раз, значит, и вызывали, и приезжали за ним тоже много раз. И всегда вот так таинственно и с непременным ожиданием ареста?
И ещё одно сомнительное место в зарисовке В.М. Жухрая. Это — требование И.В. Сталина, чтобы Б.С. Преображенский о его болезни не говорил никому ни слова. В связи с чем такая строгость? Было бы понятно желание И.В. Сталина держать в тайне своё болезненное состояние, если бы оно было выражено в условиях уже начавшейся войны: мол, не следует будоражить ближайшее окружение, а то, чего доброго, до народа дойдёт, начнётся паника. Да, день 21 июня был тревожным, войной уже пахло, но всё же это не война.
Продолжая версию о болезни И.В. Сталина, В.М. Жухрай переносит её, вполне закономерно, и на 22 июня. При этом он связывает отказ И.В. Сталина выступить по радио с его болезненным состоянием. Вот как в жухраевском изложении разворачивались события после телефонного разговора начальника Генерального штаба с И.В. Сталиным рано утром 22 июня (далее я цитирую).
В стиле Волкогонова
«Положив после разговора с Жуковым трубку телефона на рычаг, Сталин опёрся рукой о стул. Дурнотное состояние охватывало его всё сильнее. Сталину временами казалось, что он теряет сознание. Однако надо было, вопреки строжайшему запрету врача, ехать в Кремль. Сталин нажал кнопку звонка на стене и вошедшему Власику приказал подать к подъезду машину. Одевшись, с трудом сел в машину рядом с шофёром, приказал: «В Кремль».
Прерву, чтобы сказать, что это место уж очень похоже на манеру Д.А. Волкогонова вкрапливать в описание того или иного факта такие детали, которые можно подметить лишь в том случае, если сам видел и слышал или подглядывал и подслушивал. Но продолжу:
«Около 13 часов 22 июня 1941 года больной Сталин, у которого температура по-прежнему держалась за сорок (он что, её тайно мерил? — А.С.), временами впадавший в полузабытьё (и этого никто не заметил? — А.С.), все ещё был в своём кремлёвском кабинете... Пересиливая недомогание, Сталин пытался решить ряд важнейших и неотложных вопросов, связанных с обороной страны.
Около 7 часов утра 22 июня 1941 года Сталин подписал Директиву Вооружённым Силам об отражении гитлеровской агрессии. В 9 часов 30 минут в присутствии Тимошенко и Жукова отредактировал и подписал указ о проведении мобилизации и введении военного положения в европейской части страны...
Лишь вечером 22 июня 1941 года Сталин возвратился в Волынское. Сколько сил потребовалось от него, чтобы выдержать прошедшую ночь и день, — никто никогда не узнает. Однако никто не догадался о подлинном состоянии Сталина. И только когда Сталин, не раздеваясь (на это сил уже не осталось), лёг на диван и закрыл глаза, силы оставили его и на какое-то время (какое именно, сегодня установить невозможно) впал в забытьё.
Сталин трое суток — 23, 24 и 25 июня 1941 года — пролежал пластом, никого не принимая, без еды. Есть из-за нарыва в горле он не мог. В эти дни, кто бы ни звонил, получали один и тот же ответ: «Товарищ Сталин занят и разговаривать с вами не может».
Появилось утверждение, что якобы, согласно записям дежурных секретарей в приёмной Сталина, 23, 24 и 25 июня 1941 года он посещал Кремль и даже принимал посетителей. Вероятно, это ошибочное утверждение.
Так, бывший в то время первым заместителем Сталина Вячеслав Молотов утверждает, что в эти дни Сталин находился на даче в Волынском и в Кремле не появлялся.
Нарком Военно-Морского Флота Кузнецов, который указан в записях дежурных секретарей как бывший на приёме у Сталина 23 июня 1941 года, утверждает, что 22, 23 и 24 июня не мог найти Сталина и добиться встречи с ним.
«22 июня 1941 года, — пишет далее Жухрай, — Сталин возвратился из Кремля поздно вечером и больше 23, 24 и 25 июня 1941 года никуда не выезжал. К нему тоже никто не приезжал. Прошла лишь одна машина с закрытыми шторами, которую было приказано пропустить без проверки. Впоследствии я узнал, что приезжал профессор Преображенский, который длительное время был личным врачом Сталина».
Прокомментирую этот фрагмент из книги Жухрая, обратив внимание читателя на то, что это уже не рассказ профессора Б.С. Преображенского, а мнение самого автора.
Итак, Владимир Михайлович своими словами «дурнотное состояние», «впадал в полузабытьё», «казалось, что теряет сознание» внушает читателям, что звонок Г.К. Жукова застал И.В. Сталина в крайне тяжёлом состоянии. А словами «температура держалась под 40 градусов», «пересилив недомогание» показывает, что в таком же состоянии он работал в Кремле. Жухрай даже указывает время — 13 часов. Внимательный читатель догадается, что здесь автор «зацепился» за ложный факт из воспоминаний Г.К. Жукова: «В 13 часов мне позвонил И.В. Сталин...» Подвёл его Георгий Константинович и в связи с тем, что якобы он и С.К. Тимошенко были в кабинете И.В. Сталина в 9 часов 30 минут.
Ошибочным следует признать и мнение В.М. Жухрая о том, что И.В. Сталин подписал директиву «Об отражении гитлеровской агрессии». Речь идёт о директиве
№ 2, но её подписали С.К. Тимошенко, Г.К. Жуков и Г.М. Маленков. Не подписывал И.В. Сталин и указ о проведении мобилизации и введении военного положения. Это прерогатива Президиума Верховного Совета СССР.
В.М. Молотов не говорил о том, что 23, 24 и 25 июня И.В. Сталин в Кремле не появлялся, а находился на даче. Не писал и нарком ВМФ Н.Г. Кузнецов о том, что 22, 23 и 24 июня не мог найти И.В. Сталина и добиться встречи с ним.
Теперь о сведениях, подтверждающих болезненное состояние вождя. Тот из нас, кто испытывал температуру за сорок, хорошо знает, что это такое. Несомненно, Иосиф Виссарионович был волевым человеком, но не настолько, чтобы продержаться на работе в этом состоянии одиннадцать часов и сделать так, чтобы никто из присутствующих этого не заметил.
Трудно поверить
Можно ли поверить, что в течение трёх дней (23, 24 и 25 июня) все, кто звонил И.В. Сталину на дачу, получали один и тот же ответ: «Он занят и с вами разговаривать не может»? Будучи в таком же состоянии 22 июня, с температурой за сорок, он отработал в Кремле одиннадцать часов и в таком же состоянии три дня не показывался и не отвечал на телефонные звонки? Даже на звонки В.М. Молотова? С.К. Тимошенко? Г.К. Жукова? Что, температура поднялась до пятидесяти градусов? И всё это на второй, третий и четвёртый дни войны! И что, за это время он не соизволил позвонить никому и сам? Что, И.В. Сталина в эти дни не интересовало даже местонахождение германских войск?
Трудно поверить и в то, что три дня члены Политбюро И.В. Сталина не видели и терялись в связи с этим в догадках по поводу происходящего. Благо, все эти измышления уважаемого Владимира Михайловича Жухрая опровергает самый объективный свидетель — журнал регистрации посетителей кремлёвского кабинета И.В. Сталина. Записи на его страницах говорят о том, что Сталин все эти дни работал в Кремле, и членам Политбюро не приходилось теряться в догадках, что же происходит с вождём, так как зрели они его воочию.
И ещё об одном. По воспоминаниям сотрудника охраны М.Е. Борисова, за эти три дня в ворота дачи прошла якобы лишь одна машина с закрытыми шторками. Это приезжал Б.С. Преображенский. Один раз за три дня болезни? Ну ладно, пусть один раз. Но почему же в таком случае В.М. Жухрай, подробно передавший рассказ профессора о его визите в ночь с 21 на 22 июня, не описал второй приезд более подробно, а лишь сослался на рассказ охранника? А ведь мог обнародовать подробности: в каком состоянии застал профессор И.В. Сталина на этот раз, как лечил, какие давал советы и т.п. Ведь в условиях начавшейся войны нужно было как можно быстрее поставить вождя на ноги. Таких подробностей нет, и это усиливает предположение, что сам факт болезни автором или слишком преувеличен и доведён до абсурда, до того, что из-за неё И.В. Сталин не появлялся в Кремле целых три дня, или просто придуман. Но зачем? Ведь В.М. Жухрая антисталинистом никак назвать нельзя, он убеждённый сталинист, поклонник и защитник его дел.
В угоду своей версии о болезни И.В. Сталина Владимир Михайлович даже поставил под сомнение сведения журнала регистрации посетителей, заявив, что это — «вероятно, ошибочное мнение». И обратите внимание, что сам он на этот документ ссылается, правда, прикрываясь фразой, что якобы «появилось утверждение»…
Возможно, В.М. Жухрай продлил бы болезнь И.В. Сталина ещё на несколько дней, но его остановил Г.К. Жуков. Вот как это произошло. Цитирую Владимира Михайловича: «Как только болезнь немного отпустила, Сталин тут же включился в активную деятельность. Уже 26 июня 1941 года всё ещё тяжёло больной Сталин работал в своём кремлёвском кабинете». Сопоставим это место с воспоминаниями Г.К. Жукова: «Поздно вечером 26 июня я прилетел в Москву и прямо с аэродрома — к И.В. Сталину».
В связи с тем, что игнорировать свидетельство Г.К. Жукова о 26 июня невозможно, В.М. Жухраю ничего не оставалось, как поднять вождя с постели и «включить в активную деятельность»…