Тракторозаводский щит Сталинграда

"Правда" продолжает публикацию глав книги Алексея Шахова "Тракторозаводский щит Сталинграда", основанной на воспоминаниях и архивных документах, которые собирал до конца жизни один из героических участников Сталинградской битвы - генерал-полковник Советской Армии Владимир Александрович Греков.

Первая глава была опубликована в № 91 (29865), 24 - 27 августа, с последующим продолжением по пятницам.

У командующего фронтом

Впереди - Волга. Быстрее, быстрее подтянуть все части к переправе. Вот что стало главной заботой комбрига, штаба, политотдела. 124-я стрелковая бригада сосредоточивалась в леске северо-западнее Красной Слободы.

Горохов лично проверял на подходе выгрузившиеся из эшелонов части, подбадривал людей. Каждый красноармеец узнавал комбрига. Знали и любили его за человечность, верили в рассудительность и отвагу. Позади - многосуточные учения, стрельбы. И всегда вместе с красноармейцами был подвижный, пылкий и охочий до шуток комбриг. Он мало рассказывал о себе, но редкостный в то время орден Красного Знамени на гимнастерке внушал и молодым, и побывавшим на фронтах бойцам большое уважение. Привыкли видеть полковника на вороном беспокойном коне в сопровождении коновода Мити Цейтвы. Но на этот раз комбриг в "эмке". Перед самой отправкой из Рязани в бригаду наведались командующий Московским военным округом генерал-лейтенант А.А. Артемьев и секретарь Рязанского обкома партии С.Н. Тарасов. Остались довольны увиденным. Комбригу "в счет будущих побед" прислали легковой автомобиль.

Полковник терпеливо выслушивал работников штаба бригады. О своих частях они докладывали уверенно, о противнике - соображения, полные туманных догадок. Повоевавший с гитлеровцами Горохов непоколебимо соблюдал золотое правило: непрерывно, из любых источников добывать данные о противнике, сверять и перепроверять их, принимать во внимание только те из них, что подтверждаются несколькими каналами. В данном случае все - железнодорожники, военные из местного гарнизона, милиционеры, волгари на баржах и катерах - толкуют одно: немец на противоположном берегу, возле Тракторного и на Латошинской железнодорожной переправе.

"Хорошенькое дело!" - думалось полковнику. Если гитлеровцы вышли к западному берегу Волги да к тому же овладели паромной переправой - почему бы им не зацепиться за левый берег? Нигде не встречались регулировщики или хотя бы указатели. Никакой охраны путей подхода к Волге. Как видно, фронтовые представители сами еще только осваивались на этой местности. Вот здорово получится, размышлял комбриг: мы тут накапливаемся, а он, дьявол, перемахнет ночью через реку, нагрянет с тыла, и... "пала грозная в боях, не обнажив мечей, дружина".

Подходило время передачи вечерних последних известий. Комбриг с батальонным комиссаром Тихоновым поспешили к политотдельскому походному радиоприемнику. Сквозь разноголосицу, писк и треск в эфире прорывались тревожные слова: "Бои с переправившимися через Дон войсками противника. Обстановка на этом участке фронта создалась сложная. Всюду идут ожесточенные бои".

Быстрее, быстрее стаскивать все части к переправе! Сергей Федорович напомнил начальнику штаба свои распоряжения и остался наедине со своими мыслями о скором представлении командующему фронтом.

Утром 26 августа шофер комбриговской "эмки" Дыбленко и автоматчик Южаков проводили комбрига с начальником штаба, убывших за Волгу в Сталинград. Дотемна они ждали их возвращения в прибрежном лесочке. И через десятки лет после войны старший сержант роты автоматчиков Федор Южаков помнил то, что услышал тогда от комбрига:

- Вернешься, Федя, к себе в батальон, передай автоматчикам: бригаде приказано защищать Сталинград. Выполним эту задачу - о том золотыми буквами напишут. Осрамимся - проклянут нас с тобой и старые и малые.

Горохов знал, что говорил. Войну он встретил на пограничной в те времена реке Сан. 100-я пехотная дивизия гитлеровцев надеялась быстро овладеть правобережной, советской, частью Перемышля, перерезать дорогу на Львов и безостановочно пробиваться в глубь советской территории. Поначалу она проникла и в город. Полк 99-й стрелковой дивизии, пограничники, наскоро вооружившиеся коммунисты Перемыш-ля остановили гитлеровцев. Командование дивизии, в которой Горохов был начальником штаба, усилило заслон против гитлеровцев с фронта и нацелило части дивизии для контратак по флангам вражеского вклинения. На рассвете 23 июня фашисты испытали на себе губительную силу огня двух артполков дивизии. Целых двенадцать боекомплектов снарядов, накопленных к атаке, ошеломили противника. Стрелковые полки советской дивизии отбросили врага за реку Сан. Тогда Совинформбюро известило: "Стремительным контрударом наши войска овладели Перемышлем".

.. .Моторка в два счета доставила комбрига со спутниками на правый берег к устью реки Царицы. Командный пункт фронта надежно и бдительно охранялся. Более получаса представители командования 124-й бригады, не обращая внимания на шныряющие вдоль берега "юнкерсы" и "мессеры", блуждали среди дымящихся развалин, прежде чем нащупали штаб фронта. Десятки постов в несколько колец опоясывали лобастый откос. Так что комбригу по достоинству пришлось оценить энергию начальника штаба фронта генерала Г.Ф. Захарова. Только магически действующая подпись Василевского "прорывала" кольца охраны и наконец-то вывела полковника к входу в штабное подземелье.

К слову сказать, величественное название речушки, как и города - до 1925 года Сталинград назывался Царицын, - произошло вовсе не от царского корня, а от татарского названия реки Сыры-су - Желтая река. Долина Царицы по существу представляла собой громадный каньон с обрывистыми, почти без травинки, отвесными желтоватыми кручами. Кроме того, к долине примыкали с обоих берегов речки десятки больших и малых оврагов. Склоны их были беспорядочно застроены мелкими предприятиями, складами. Домишки жителей, подобно ласточкиным гнездам, унизывали мало-мальски пригодные площадки на обрывистых откосах. Вход в штольню не так-то просто было отыскать на фоне беспорядочно разбросанных строений.

Немцы, видимо, догадывались, что именно в этих кручах укрывался штаб фронта. Об этом свидетельствовали бесчисленные воронки и почти начисто снесенные бомбами приметные здания. Метрах в двадцати вправо от входа крупная фугаска обрушила внушительную, нависшую над берегом кручу. Перед входом комендант штаба придирчиво проверил документы и, козырнув, коротко бросил: "Прошу, товарищ полковник! С вами только начальник штаба. Остальных прошу ожидать здесь".

О том, как дело происходило далее, вспоминает сам полковник Горохов:

"26 августа я и П.В. Черноус (начальник штаба) пошли в штаб фронта представляться, доложить о прибытии, хотя вся бригада и не была еще сосредоточена (не подошли 1-й стрелковый батальон и рота подвоза). Нам хотелось скорей вступить в бой. Хотя не все так думали. Как мне стало известно от начальника штаба фронта Захарова, командование одной из бригад, прибывшей раньше нас и полностью сосредоточившейся, о своем прибытии Военному совету фронта не доложило.

В коридоре я встретил начальника отдела кадров фронта Портянникова, с которым был знаком до войны по службе в Киевском военном округе. Мы разговорились. Вдруг подходит товарищ Хрущев и спрашивает: "А вы как здесь оказались, товарищ Горохов?"

Я ему ответил: "Приехал воевать". Он меня спросил: один или с частью. Я доложил, что с 124-й отдельной стрелковой бригадой. Он задал вопрос: "А что, похожа бригада по боевым качествам на 99-ю стрелковую дивизию?" Я ответил, что старался сделать похожей, но не знаю, как нам это удалось. Мы еще не воевали после формирования, хотя подготовка признана отличной. Тогда товарищ Хрущев мне сказал: "Ну ладно, потом поговорите с Портянниковым, а сейчас идемте к командующему фронтом". Взял меня под руку и повел в кабинет к Еременко, представив как командира 124-й стрелковой бригады и как бывшего начальника штаба 99-й стрелковой дивизии, которая 8 дней держала границу у Перемышля".

"А почему меня знал Н.С. Хрущев? - писал в одном из своих писем С.Ф. Горохов. - Я был начальником штаба 99-й стрелковой дивизии, а он секретарем ЦК Украины и через нашу дивизию лично подвозил продовольствие городу Перемышль. Наша 99-я сд была выделена от КВО на соревнование с БВО и взяла первенство. Было много шума и наград".

Еременко расспросил о подготовке, составе и вооружении бригады, о сосредоточении ее частей за Волгой. Потом на карте вблизи южной части Сталинграда командующий фронтом подчеркнул надпись "Ст. Садовая" и объявил Горохову о том, что бригада поступает в резерв фронта, указал район сосредоточения, приказал быть в готовности к отражению возможных танковых атак противника по дороге Воропоново - Сталинград. И приказал переправляться на правый берег в ту же ночь, на 27 августа.

"А уже был вечер, - вспоминал С.Ф. Горохов, - мои доказательства ни к чему не привели. Тогда начальник штаба фронта генерал Г.Ф. Захаров взял на свою совесть ответственность и изменил в письменном приказе дату переправы на сутки - в ночь с 27 на 28 августа. Приказ Еременко подписал не глядя. Мы с Черноусом вернулись на КП бригады ночью 26 августа".

Переправа, переправа...

Распоряжением начальника штаба фронта генерала Г.Ф. Захарова бригаде предписывалось переправиться через Волгу в ночь на 28 августа. В подчинение С.Ф. Горохова поступали все переправочные средства. Он же назначался и начальником переправы.

Переправа через Волгу в дни Сталинградского сражения занимает особое место в операциях Красной Армии. Это беспрецедентный случай в военной истории, когда регулярно в течение почти полугода, и летом и зимой, функционировала, можно сказать, на подручных средствах переправа, обеспечивавшая довольно крупную группировку оборонявшихся войск всеми видами снабжения. Волга с островами достигала ширины 2 - 3 километров. Досадно было сознавать, что река разделяла не нас и немцев, а своих от своих. Наша родная Волга не помогала нам, а, наоборот, являлась грозным препятствием, которое во что бы то ни стало надо преодолеть.

Впрочем, назвать это переправой военному человеку трудно. Когда воду вокруг на десятки метров вверх вздыбливают бомбы, а от залповой стрельбы зениток и нудной трескотни пулеметов глохнут уши, когда на глазах в щепы разлетаются от попаданий бомб разного рода посудины вместе с людьми, на языке боевого устава это называется не переправой, а форсированием водной преграды. И все же защитники Сталинграда называли ее переправой, вкладывая в это слово самое высокое его значение. Добавим, что в черте города не было ни одного моста. Железнодорожная переправа через Волгу с причалом на западном берегу у Латошинки была выведена из строя еще 23 августа. Построенный по решению Военного совета фронта в рекордный срок - за десять дней - эстакадно-понтонный мост был практически сразу же разведен, чтобы не достался врагу.

Особенно сложными оказались условия переправы в дни конца августа и начала сентября. К тому времени оба берега представляли из себя сплошные тридцати- или сорокакилометровые причалы. По существу любая точка берега служила причалом. Потом, в середине сентября, когда немцы вышли к Волге в зацарицынской части и у Центрального причала, переправа разбилась на участки.

В условиях полного господства противника в воздухе переправлять подразделения целесообразно на небольших суденышках и, как правило, одним рейсом. Сокращались потери. Печальная картина на рейде - затопленные баржи, пароходы, буксиры, плывущие и застрявшие в корягах трупы людей, раздувшиеся животы погибших и кое-как оттащенных от причалов лошадей. Но где было набраться баркасов, катеров, рыбацких лодок. И целые батальоны грузили на все, что могло держаться на плаву. На баржи, паромы ставили зенитные батареи и тащили тысячи людей через весь волжский плес под жестокими бомбежками. Ни о какой ватерлинии не думали. Буксиры, едва не под нижнюю палубу садились в воду, кренились на борта, черпали воду носом, кормой. Едва подходили к берегу - люди выпрыгивали в воду и строились в боевые цепи. Вот что означала Сталинградская переправа в конце августа.

В распоряжение бригады была отдана на ночь вся переправа. Подразделения начали ее 27 августа в 20 часов. В связи с недостатком переправочных средств бригада под ударами авиации переправлялась около полусуток. Основные силы закончили ее к рассвету 28 августа. Но некоторые еще подходившие к Волге подразделения продолжали переправляться и в первой половине дня 28 августа. По словам С.Ф. Горохова, "было приказано переправу прикрывать своими средствами, для чего рекомендовано использовать все пригодные огневые средства". Иными словами, это распоряжение означало переправу бригады без специального прикрытия зенитной артиллерии и самолетами.

Как вспоминал К.К. Рукавцов, в ту пору начальник разведки бригады, у переправы было большое скопление войск. Переправочных средств не хватало. Очень трудно было навести порядок, чтобы и время не упустить, и потерь не допустить. Но вот все на переправе почувствовали, что появился хозяин. Полковник Горохов решительно навел порядок, отодвинул от берега всех лишних. Появление спокойного, уверенного в себе, энергичного полковника усиливалось тем, что за ним плотно стояли хорошо вооруженные, преданные, готовые выполнить его приказ офицеры и бойцы 124-й бригады.

Сергей Федорович и ветераны бригады припоминали случай, когда генерал, крикливый командир бригады танкистов, вступил было в спор с Гороховым из-за переправочных средств. Его танковая бригада также переправлялась на правый берег. Танкистам, вспоминал Горохов, "мною была отдана самая большая посудина. На нее вмещался сразу весь батальон. Брать ее комбриг танковой не хотел. А почему не хотел? Одна бомба выводит из строя целый батальон. Генерал раскричался на берегу, а я ему спокойно предложил уйти с переправы, после чего он взял эту большую посудину (паром)".

С полковником Гороховым - не поспоришь. Служба на переправе обеспечивается подразделениями бригады, четко выполняющими приказания командиров. Надежной опорой бесперебойного прохода подразделений бригады на переправу и организованной посадки личного состава на переправочные средства на левом берегу стал комендантский взвод Харина. Ему в помощь - вышколенные бойцы из отдельных рот разведки и автоматчиков бригады, знающие в лицо и по голосу начальника штаба бригады и подчиняющиеся только ему.

На паромах, катерах, баржах, представленных для переправы, - спокойные и ловкие люди: гражданские, военные, речники. Они насмотрелись кое-чего и похуже в самые первые дни бомбежек. Многие похоронили своих близких. Перевезли на левый берег тысячи женщин, детей, стариков, раненых. Насмотрелись на людские страдания, видели многих разбитых горем, без сил и воли к сопротивлению нашествию врага. А теперь им почти удовольствие переправлять первые большие партии регулярного войска в город: ни толчеи, ни истерик, ни бестолковой метушни и перебранок.

С наступлением темноты подразделения бригады подошли к берегу Волги. Вода темная, неприветливая. По центру реки какие-то странные огни, точно плафоны с мощными электролампочками. "Фонари", объясняют фронтовики: специальные осветительные бомбы, которые, долго опускаясь на парашютах, подсвечивают цели самолетам врага. В небе слышится завывающий рокот мотора. Изредка падают бомбы. Река - в огромных светлых пятнах от висящих над ней "фонарей". В отсветах этих "фонарей" над Волгой, в лучах наших прожекторов, в отблесках на воде отдельных очагов пожаров ночной облик города создавал таинственно угрожающую картину. В ней просматривались отдельные части городской застройки на правом берегу.

На паром погрузились без суеты, но с большим волнением, вспоминал Кашфи Камалов. Рядом с нами - повозки, лошади. Животные вздрагивают, пугливо переступают ногами, никак не решаются взойти на паром. К берегу подходят подразделения из стрелкового батальона Графчикова. Темнота. Вблизи берега, на дороге - пробка. Тщательно соблюдалась светомаскировка. Убеждать и уговаривать не приходилось. Многие были напуганы первыми пережитыми налетами немецких самолетов во время движения в эшелонах. Даже разговаривают шепотом. Это - самолетобоязнь необстрелянных бойцов.

По воспоминаниям А.И. Щеглова, вездесущий помощник командира батальона по хозяйственной части Ашот Григорьевич Га-зарьян отыскал где-то морячков с небольшими спаренными катерами, с паромными настилами. "Часов в 11 ночи мы начали грузиться, - вспоминает Щеглов. - Заурчали, фыркнули моторы, флотилия двинулась. Пока шли в тени левого берега - ничего, но когда вышли на открытий плес, в подсветку "фонарей", - на душе похолодело. Успокаивал ровный рокот катерных моторов. Кажется, что они идут предательски, трусливо медленно, что "фонари" просвечивают нас насквозь. Наконец-то правый берег, причал. И тут - треск, шипение. Взметнулись четыре высоких фонтана воды, перемешанной с прибрежной грязью. Никакого ущерба, а разгрузка - молниеносная. Прыгаем прямо в воду - и бегом под кручи берега, в тень, подальше от проклятых "фонарей".

Трудно - под беспрерывной бомбежкой, на пугающем фоне горящего города - переправлялись артиллеристы из отдельного артдивизиона бригады. Лошади пугались разрывов, шарахались в стороны. И.Ф. Храбров вспоминал, как от этого опасно кренилась небольшая баржа, на которой ему довелось переправляться. Длительность переправы - 25 минут. Не раз казалось, что она вот-вот перевернется. Но обошлось. На баржах устроен настил - вот и получается что-то вроде парома, который тащит за собой буксир. На таком пароме умещалось до 20 машин.

Н.А. Калошин вспоминал, что его минометный батальон переправлялся под утро 29 августа. Еще темно. По небу бороздили лучи прожекторов. В своих минометчиках он уверен. Вместе с ними никогда не испытывал страха. Но когда сами зависели от других обстоятельств, тут приходили неуверенность и страх. Так было и во время переправы на баржах. Волгари, перевозившие минометчиков, без умысла, зря пооткровенничали с командиром батальона: мол, тут не только бомбят и обстреливают с воздуха. Немец здесь до этого целый месяц мины в Волгу швырял. Как бы не напороться. Эти плавающие мины не давали Калошину покоя. Чтобы как-то облегчить свои волнения, он сел на нос баржи и все вглядывался по направлению движения. Но переправа прошла отлично. Никакой суеты, шума. Вся погрузка-разгрузка в считанные минуты.

Берег правый. Высадка

Вот как проходила переправа стрелкового батальона бригады, прибывшего одним из последних. Вспоминал комиссар бригады Владимир Александрович Греков:

"Паром, буксируемый стареньким катерком, был переполнен бойцами. Катер надрывался, покрылся дымом, сердито вспенивал воду за бортом, пока наконец-то вытянул паром из затона. На перекате между островами, где скорость течения была выше, чем на островном фарватере, катерному мотору явно не хватало силенок. А вверху - кромешный ад. Было одиннадцать часов дня. Бомбы сыпались градом. Но того нахальства, с которым "юнкерсы" хозяйничали на переправе 24 - 26 августа, не было. Наши истребители прикрывали волжский плес. В небе было жарче, чем на воде. Ревели моторы, били автоматические пушки, в немыслимых фигурах пилотажа крутились наши "соколы", но ни один "юнкерс" не спикировал прицельно. Оглушенная разрывами бомб рыба тоннами плыла по Волге.

Из шкиперской я наблюдал за бойцами. Ручные и станковые пулеметы деловито следили за небом. И все-таки под удар мы попали. Видимо, наши истребители, отработав свой ресурс и разогнав стаю "юнкерсов", полетели в сторону Ахтубы на заправку. "Окном" воспользовалась очередная группа пикировщиков.

Мы с комбатом Цыбулиным на крыше шкиперской будки наблюдали за ходом налета. Следить за пикировщиками было нелегко, поскольку фарватер пересекали одновременно десятка три судов, причем в обоих направлениях, и, конечно, трюмы, палубы, каюты были, что называется, под завязку набиты людьми. Суденышки отчаянно защищались: строчили пулеметы, залпами из винтовок били бойцы. Обилие целей, видимо, сбивало с толку пилотов "юнкерсов". Начав пикировать на один пароходик, самолет вдруг менял курс пикирования на другой. И бомбы веером сыпались, поднимая меж бортами двадцатиметровые столбы воды, песка, ила. Осколки решетили дымовые трубы, сбивали мачты, хлестали по палубам. Люди шарахались от борта к борту. Суденышки опасно кренились.

На нашем пароме для стрельбы в зенит было приспособлено до десятка пулеметов. Ручники били прямо со спин вторых номеров, взводы стреляли залпами. В крике не слышны были команды. Смертельная опасность не пугала бойцов. Второго прицельного и безнаказанного захода "юнкерсам" сделать уже не удалось. Километрах в десяти от нас вверх по течению я увидел полковой строй "Илов", пересекавших Волгу. Неожиданно из-за них отделилась пара истребителей, устремившихся в нашу сторону. У волгаря-шкипера оказался авиационный приемник. Я четко услышал, правда, поданную совсем не по правилам воздушную команду: "А ну-ка, Саша, разгони воронье над Центральной". Через три-четыре минуты над нами завертелись в небесной карусели краснозвездные истребители. Они гоняли "юнкерсов" и не давали им прицельно пикировать. Теперь бомбы падали, не причиняя нам вреда.

Тем временем наш паром подходил к правому берегу. Шкипер со своей командой из двух человек (матросами числились жена и дочь) с мегафоном в руках вступил в переговоры с капитаном катера. Надо было, как говорят футболисты, одним касанием припечатать посудину к причалу. Речь шла не об удобстве схода людей. Кони никак не признавали ни условий обстановки, ни призывов к спокойствию. Нагруженную повозку тоже не снимешь, как вазу с полки.

Мы напряженно вглядывались в берег. Вот осталось 50 метров, 30,.. а земли все не видно. Подходы к берегу буквально завалены разбитыми моторками, обломками лодок. Слева по курсу из воды торчала оторванная корма с рулем и винтом. Спасательные, точнее сказать - похоронные, команды расчищали причалы от погибших. Как капитан катера - сутулый, с ввалившимися щеками волгарь - ориентировался в этом хаосе разбитых судов, но только уже через пять минут наши ездовые начали тянуть пугающихся меринков по жидким мосткам на берег. Метрах в пятидесяти выше притянутый канатами к причалу догорал буксир. Густой, черный дым тянулся вдоль берега, и люди, чертыхаясь, ныряли в удушливую стену. Сталинградские причалы тех дней - это перемешанные с бомбами песок, дерево, железо и части человеческих тел.

Мой взгляд остановился на набережной. Она хотя и была исковеркана, перекручена воронками, руинами, сбитыми акациями и кленами, но все же сохраняла привлекательный вид. Современное кафе, врубленное в откос берега и отделанное мрамором, смотрело на Волгу своим модным именем "Метро". Тут же берег опоясывала детская железная дорога. Вагончики, сорванные с рельс, застыли в нелепых положениях. Бронзовый летчик Хользунов бесстрастно взирал на Волгу.

...Наш паром еще наполовину не очистился, а к нему, прорвав кольцо патрулей, поднявших стрельбу вверх, устремились толпы измученных женщин, детей, стариков. Охране с трудом удавалось отогнать толпу в сторону. Гневные крики женщин смешались с плачем детей. Тут же из прибрежных кустов набережной потянулись цепочки санитаров с носилками. Больно было видеть женщин с детьми, еще горше - изуродованные тела раненых бойцов с необработанными, уже чернеющими от гангрены ранами. И женщины, утирая слезы, покорно уступали им дорогу, старушки крестили измученных до крайности бойцов.

А бойцы 124-й стрелковой бригады строились в походные колонны и начинали движение на южную окраину - по незнакомому разрушенному городу для сосредоточения по решению штаба фронта в районе станции Садовая".

В городе

Переправа через Волгу, начатая основными силами бригады 27 августа в 20 часов, в основном была закончена к рассвету. Правда, позднее переправлялись 1-й стрелковый батальон, бригадная артиллерия, задержавшиеся в пути, и тыл бригады с авторотой подвоза, угодившие в железнодорожном эшелоне под бомбежку на станции Средняя Ахтуба.

Удачно, хотя и с существенной задержкой по времени, переправившись на правый берег (просто чудо - всего двое раненых, утраченный ручной пулемет да несколько пар утонувших сапог), основные силы бригады получили приказ: двигаться на южную окраину города - в район железнодорожной станции Садовая на высоту 154,7. В качестве резерва фронта 124-я стрелковая бригада сосредоточивалась между станцией Садовая и рекой Царица с готовностью к отражению танковых атак противника по дороге Воропоново - Сталинград.

Шли ротными колоннами с проводниками - теми, кто ранее бывал в Сталинграде, ориентировался в нем. На марш по незнакомому разбитому и горящему городу ушла вся ночь - четыре часа темного времени. Вид города был ужасен: ни одного целого дома, большинство либо горит, либо дымит тлеющими развалинами. Недалеко от переправы, на улице, прямо на асфальте, виден разбитый вражеский самолет. Мостовые, тротуары завалены крошевом битого задымленного кирпича, штукатурки, стекла, обгоревшей мебелью, домашней утварью. Воздух пропитан гарью. Чем дальше от берега, тем удушливее становился вязкий, как смола, запах огромнейшего пожарища.

Улицы перегораживают перевернутые автомашины. Всюду воронки. Вот на боку лежит трамвай. Искореженные рельсы. По некоторым улицам пройти невозможно, приходится искать пути для обхода. Невозможно двигаться без остановок. Поперек улиц - скрученные запутанные провода с поваленных телеграфных столбов, разрушенной контактной сети трамвайных путей. Проволока, порванные провода накручиваются на колеса и карданные валы машин с имуществом подразделений. Водители в темноте с руганью вручную разматывают, молотками и зубилами рубят эту проволоку, в кровь разбивая руки. Пришлось выделять подразделения для проверки и расчистки пути.

В опустевшем городе непонятная тишина. На улицах на фоне горящих руин - домашние вещи, утварь, вытащенная из развалин. Но самих людей не видно. Подразделения, следовавшие первыми, не встретили на своем пути ни одной живой души. Только тех, кто после переправы выдвигался через город под утро, уже с рассветом, осторожно выглядывая из подвалов, с любопытством рассматривали ребятишки. За ними виднелись и взрослые. Радостное оживление у настрадавшихся людей, которые пять страшных суток провели в подвалах, ямах, щелях: наши войска идут!

Согласно документам бригады, 28 августа к 12 часам дня ее главные силы закончили сосредоточение в садах, посадках на южной окраине города. Около 4 - 5 часов у частей бригады ушло на марш от места переправы до района сосредоточения. С рассветом сразу же начали окапываться. Но к утру были отрыты только одиночные ячейки. Земляные работы шли без энтузиазма. Все сильно устали, а на отдых удалось выделить всего полтора-два часа. Даже покормить горячей пищей удалось бойцов не во всех подразделениях. Кроме того, в поле и посадках, где устраивались позиции, было удивительно тихо и мирно. Даже не верилось, что творившееся на переправе, разрушения в городе были действительностью. Враг далеко, по слухам, километрах в сорока отсюда. О войне здесь напоминали только огромная темная туча дыма, перечеркнувшая белесое утреннее небо над Сталинградом, и воздушные бои, разгоревшиеся с рассветом в небе над западной окраиной города. Для всех бойцов эти воздушные схватки были в новинку, они всецело захватили их внимание. А к полудню стало знойно, душно и пыльно. Всем сильно хотелось пить, но запасов питьевой воды не было.

(Продолжение в следующую пятницу).



АЛЕКСЕЙ ШАХОВ