У алтаря правды

Еще в гимназии эти наставники предугадали в юном даровании задатки великого критика, ставшего много лет спустя гордостью России. Один из них - литератор И.И. Лажечников. Другой - учитель М.М. Попов. Воспоминания о юношеских годах В.Г. Белинского раскрывают неоценимую роль учительства в формировании личности творческой, поэтической, с цельным характером и мировоззрением. Так кто же его наставники в юности?

Он не подчинялся авторитетам

Иван Иванович Лажечников - автор многих исторических романов и повестей, "русский Вальтер Скотт", как его называли современники. В конце 1820 года его назначили директором училищ Пензенской губернии, а в декабре 1823го - директором казанской гимназии. Переехав затем в Москву, он встречался с Белинским, оказал ему помощь при поступлении в Московский университет. В своих письмах Белинский отзывался о Лажечникове тепло, разбору его романов он посвятил позднее несколько сочувственных статей. Воспоминания Лажечникова были написаны к выходу первого собрания сочинений В.Г. Белинского в 12 томах. Автор воспоминаний признавал, что "не его дело критически разбирать произведения Белинского как литератора, критика и публициста... Если я в этой статье и говорил о его литературных заслугах, то делал это мимоходом, платя им дань от сердца, всегда любившего Белинского..."

В 1823 году ревизовал я Чембарское училище. Во время делаемого мною экзамена выступил передо мною, между прочими учениками, мальчик лет 12, которого наружность с первого взгляда привлекла мое внимание. Лоб его был прекрасно развит, в глазах светлелся разум не по летам; худенький и маленький, он, между тем, на лицо казался старее, чем показывал его рост. Смотрел он очень серьезно. Таким вообразил бы я себе ученого доктора между позднейшими нашими потомками, когда, по предсказаниям науки, измельчает род человеческий. На все делаемые ему вопросы он отвечал так скоро, легко, с такой уверенностью, будто налетал на них, как ястреб на свою добычу (отчего я тут же прозвал его ястребком), и отвечая большею частию своими словами, прибавляя ими то, чего не было даже в казенном руководстве, - доказательство, что он читал и книги, не положенные в классах. Я особенно занялся им, бросался с ним от одного предмета к другому, связывая их непрерывною цепью, и, признаюсь, старался сбить его... Мальчик вышел из трудного испытания с торжеством. Это меня приятно изумило... Я спросил умного смотрителя, кто этот мальчик. "Виссарион Белинский, сын здешнего уездного штаблекаря". Я поцеловал Белинского в лоб, с душевною теплотой приветствовал его, тут же потребовал из продажной библиотеки какуюто книжонку, на заглавном листе которой подписал: Виссариону Белинскому за прекрасные успехи в учении... Мальчик принял от меня книгу без особенного радостного увлечения, как должную себе дань, без низких поклонов, которым учат бедняков...

Как говорил мне смотритель, Белинский гулял часто один, не был общителен с товарищами по училищу, не вмешивался в их игры и находил особенное удовольствие за книжками, которые доставал где только мог...

С ранних лет накипела в нем ненависть к обскурантизму, ко всякой неправде, ко всему ложному, в чем бы они ни проявлялись, в обществе или литературе. Оттогото его убеждения перешли в его плоть и кровь, слились с его жизнью. Только с жизнью он и покинул их. Прибавьте к безотрадному зрелищу гнилого общества, которое окружало его в малолетстве, домашнее горе, бедность, нужду, вечно его преследовавшие, вечную борьбу с ними, и вы поймете, отчего произведения его иногда переполнены желчью, отчего в откровенной беседе с ним из наболевшей груди его вырывались грозно-обличительные речи, которые, казалось, душили его. Он действовал на общество и литературу, как врач на больного, у которого прижигает и вырезывает язвы: можно ли сказать, что этот врач не любит человечество?..

Из того, что он составил русскую грамматику, бывши еще в гимназии, можно заключить, что Белинский ни одним учебником по этому предмету не удовлетворялся: учась, он не подчинялся авторитетам, соображал, делал свои выводы; и там он был уже критик...

Скажу только, что в школе любимого своего учителя гениальная натура Белинского начала свое настоящее образование.

...Дары от Бога, не от людей, не пропадают. В 1834 году появилась в нескольких нумерах "Молвы" блистательная статья его под названием "Литературные мечтания, элегия в прозе". Мало кому из молодых писателей случалось начинать свое поприще так смело, сильно и самостоятельно. Белинский выступил в ней во всеоружии даровитого инноватора. Изумление читателей было общее. Кто был от нее в восторге, кто вознегодовал, что дерзкою рукою юноши, недоучившегося студента (как узнали вскоре), семинариста (как назвали его иные), одним словом, человека без родуплемени, кумиры их сбиты с пьедестала, на котором они, казалось, стояли так твердо... С этой поры Белинский угадал свое призвание и не ошибся в нем. Критик, какого мы до него не имели, он до сих пор ждет себе преемника... За ним навсегда останется слава, что он сокрушил риторику, все натянутое и изысканное, всякую ложь, всякую мишуру и на место их стал проповедовать правду в искусстве (разумея тут и правду художественную).

Никто, как Белинский, не сокрушал так сильно ложных знаменитостей; никто, как он, так зорко не угадывал в первых опытах молодых писателей будущего замечательного таланта, не упрочивал так твердо славы за теми, кому она, по его убеждению, следовала. Убеждения были в нем так сильны, он так строго, так свято берег их от старых литературных уставщиков, что был суровонеумолим для всего, в чем видел даже малейшее уклонение от правды в искусстве, неумолим для всех дальних и близких, в которых замечал это уклонение... Став на страже у алтаря правды, он готов был поднять камень и против друга, который осмелился бы обратиться спиной к его богине...

Возмужало его русское слово

Михаил Михайлович Попов. Он пользовался наибольшей любовью гимназистов и оказал благотворное влияние на Белинского.

Лажечников так характеризует Попова: "В скором, однако ж, времени поступило в Пензенскую гимназию несколько более образованных и надежных учителей из воспитанников университета. Между ними был один, М.М. Попов, настоящий клад для гимназии. С любовью к науке, особенно литературе, с светлым умом и основательным образованием, он соединял теплое сердце и душу поэтическую. Я приобрел его дружбу. Ученики любили его и никого не слушали с таким удовольствием и пользою. Счастлив был Белинский, что попал в его школу, под теплым крылом его он развил в себе любовь к литературе и ко всему прекрасному". Белинский поддерживал связь со своим бывшим учителем до конца своей жизни...

Ум Белинского-то мало выносил познаний из школьного учения. К математике он не чувствовал никакой склонности, иностранные языки, география, грамматика и все, что передавалось по системе заучивания, не шли ему в голову...

Во время бытности Белинского в Пензенской гимназии преподавал я естественную историю, которая начиналась уже в третьем классе... Он брал у меня книги и журналы, пересказывал мне прочитанное, судил и рядил обо всем, задавал мне вопрос за вопросом. Скоро я полюбил его. По летам и тогдашним отношениям нашим он был неравный мне, но не помню, что в Пензе с кем-нибудь другим я так душевно разговаривал, как с ним, о науках и литературе. Домашние беседы наши продолжались и после того, как Белинский поступил в высшие классы гимназии. Дома мы толковали о словесности; в гимназии он, с другими учениками, слушал у меня естественную историю. Но в Казанском университете я шел по филологическому факультету, и русская словесность всегда была моей исключительной страстью. Можете представить себе, что иногда происходило в классе естественной истории, где перед страстным, еще молодым в то время учителем сидел такой же страстный к словесности ученик. Разумеется, начинал я с зоологии, ботаники или ориктогнозии (минералогия) и старался держаться этого берега, но с середины, а случалось и с начала лекции, от меня ли, от Белинского ли, бог знает, только естественные науки превращались у нас в теорию или историю литературы...

Белинского я так долго и коротко знал, что могу рассказать весь тайный процесс его умственного развития.

В гимназии учился он не столько в классах, сколько из книг и разговоров. Так было и в университете. Все познания его сложились из русских журналов, не старее двадцатых годов, и из русских же книг. Недостающее же в том пополнялось тем, что он слышал в беседах с друзьями. Верно, что в Москве умный Станкевич имел сильное влияние на своих товарищей. Думаю, что для Белинского он был полезнее университета. Сделавшись литератором, Белинский постоянно находился между небольшим кружком людей если не глубоко ученых, то таких, в кругу которых обращались все современные, живые и любопытные сведения. Эти люди, большей частью молодые, кипели жаждою познаний, добра и чести.

Почти все они, зная иностранные языки, читали столько же иностранные, сколько и русские книги и журналы. Каждый из них не был профессор, но все вместе по части философии, истории и литературы постояли бы против целой Сорбонны. В этой-то школе Белинский оказал огромные успехи. Друзья и не замечали, что были его учителями, а он, вводя их в споры, горячась с ними, заставлял их выкладывать перед ним все свои познания, глубоко вбирал в себя слова их, на лету схватывал замечательные мысли, развивал их далее и объемистей, чем те, которые их высказывали. Таким образом, не погружаясь в бездну русских старых книг, не читая ничего на иностранных языках, он знал все замечательное в русской и иностранной литературах. В этой-то школе вырос талант его и возмужало его русское слово...

Перечитайте статьи Белинского, написанные превосходным русским языком: сколько в них мыслей, высокого ума, сколько одушевления!.. Это не сухие разборы, не повторения избитого, не журнальный балласт, но сочинения, дышащие жизнью, самобытные и увлекательные! Он был столько же замечательный литератор, сколько замечательный критик. По таланту критика у нас до сих пор никто не превосходил Белинского; как литератор - он один из лучших писателей сороковых годов.



Публикацию подготовил Евгений СПЕХОВ.