Валентин СИДОРОВ, народный художник СССР, действительный член Российской академии художеств: С идеей правды и справедливости

ПОСЛЕ РАЗГРОМА немцев под Москвой мы с мамой пешком вернулись в столицу из деревни Коровино Тверской области. И первым делом я пошел в Дом пионеров в переулке Стопани, где до войны занимался в изокружке у прекрасного педагога Александра Михайловича Михайлова. Рисование было моим любимым делом с детства. Время было военное, трудное. Но даже в эти суровые годы власть находила возможность поддерживать юные дарования. Представьте себе, нас в Доме пионеров в качестве поощрения даже суфле подкармливали. Для вечно голодных детей военной поры это было приятным поощрением к урокам рисования.

Когда в 1943-м МСХШ вернулась из эвакуации, то по рекомендации Александра Михайловича меня сразу приняли в эту школу. Я к маме пришел и говорю: "Вот меня в школу художественную взяли". А она в ответ: "Ну а у нас никто же никогда не рисовал в семье". Но как только я сказал ей, что там дают рабочую карточку, так она и поддержала: "Иди-иди, сынок! Нам хоть полегче будет".

Какое бережное отношение было к молодому будущему. Потрясающе! Когда мы занимались в МСХШ, то и не думали о материальных благах, хотя все были материалистами. Росли и учились в очень творческой атмосфере, хотя время было суровое: война, разруха, восстановление страны. МСХШ обеспечивала своих учеников и едой, и одеждой. Как сейчас помню, столовая у нас была в Безбожном переулке, где нас кормили УДП - усиленным дополнительным питанием. Мы молодые, нам по 14 - 15 лет. И хотя здоровые, но вечно голодные.

Самое тяжелое, голодное для нас время было в 1943 году. Помню, отобрали нескольких ребят, среди которых были Виталий Меньшиков, Олег Савостюк и я. Наш педагог Дмитрий Николаевич Домогацкий отвез нас в комсомольскую здравницу на реку Чепцу. Это приток Вятки в Кировской области. Мы длинные, исхудалые. В глазах - темно от чувства голода. В этой здравнице провели мы лето и таким образом были спасены, иначе нам стало бы не под силу одолеть следующий, 1943/1944 учебный год. Вот такая была о нас, мальчишках, будущих художниках, забота. И, наверное, уже время будет судить, отплатили ли мы чем-то Родине своим творчеством.

Года два назад ездил я в нашу здравницу. Вспомнил то время золотое. Даже нашел рисунки, написанные тогда. Маленький домик, в котором мы жили, рухнул. Но рядом, за деревьями, возвышался дворец какого-то главы администрации.

Руководством школы велась продуманная кадровая политика. Какие потрясающие мастера преподавали! Это было особое поколение. Педагоги прививали нам открытое отношение в восприятии мира, вдумчивое отношение к тому, что мы делаем. Например, Наталья Николаевна Шацкая, жена известного педагога, директора Детского дома Шацкого, устраивала для нас музыкальные вечера у себя дома. Она раскрывала перед нами тайну музыки. Играя "Времена года" Чайковского или "Сады под дождем" Дебюсси, учила видеть в музыке, как и в живописи, пейзаж. "А как березы у Рахманинова шумят - слышите?" - спрашивала она. Вот так, постепенно учились мы понимать музыкальные произведения, видеть, слышать окружающий мир посредством не только красок, но и звуков.

Среди моих учителей был замечательный педагог Василий Васильевич Почеталов из того самого Детского дома, руководимого Шацким. Это был Детский дом особой направленности, гуманитарный. Не такой, как у Макаренко. С Почеталовым мы дружили потом долгие годы. Он почитал принципы бережного отношения к маленькому человечку, к его индивидуальности и своим отеческим отношением к детям многим заменил родителей. Степан Ильич Дудник тоже воспитывался у Шацкого. Еще кто-то, Рождественский, по-моему. У меня немного преподавал и Николай Иванович Андрияка. Это было особое явление. Представьте, молодой капитан идет, прихрамывая, по коридору, на груди - военные награды. Ох, какой переполох начинался среди барышень! А какая была у нас литераторша - Лидия Марковна! На всю жизнь запомнил, как она читала Пушкина. Стоит перед всем классом и читает стихи, глядя в окно. А мы слушаем в благоговейной тишине, затаив дыхание. Еще незабываемый случай: Константин Иванович преподавал дарвинизм. А потом ушел в Новодевичий монастырь преподавать Закон божий. Именно тогда Сталин дал послабление в религиозной сфере и была создана Духовная академия.

Но самый яркий след в моей творческой биографии оставил Михаил Владимирович Добросердов. На всю жизнь запомнил его уроки. Он поощрял в нас рассудительность, развивал в юных умах самостоятельность мышления. Ненавязчиво, немногословно прививал принципиальные понятия о сути, предназначении искусства: художник должен размышлять, через свою картину говорить со зрителем о жизни. Он так и учил нас: "В искусстве надо идти от жизни!"

Два года спустя после открытия нашей школы в Ленинграде тоже появилась художественная школа. Но наша была особенной! История ее потрясающая! К нам на встречи приходили художники Кончаловский, Юон, Грабарь, Бахчеев, артист Бабочкин, писатели Леонов, Погодин. Встречи с такими людьми пробуждали, открывали в юных душах интерес к окружающему миру, жажду познания жизни, преображения ее путем искусства. Сейчас в художественном лицее тоже бывают встречи, но не уверен, насколько глубокие чувства к большому искусству они пробуждают в сердцах современных подростков. На мой взгляд, нет в них той жажды познания мира, какой был в нас, неистовства, фанатизма, с которым мы предавались искусству. Мы постоянно ходили на выставки: смотрели, "нюхали" глазами.

Обязательно писали отзывы о выставках, делились впечатлениями. Споры об искусстве, о работах товарищей, педагогов кипели то и дело. Наши наставники постоянно поддерживали этот интерес. Мы учились на лучших образцах не только русской, но и мировой классики, опирались на лучшие образцы мирового гуманистического искусства. Страна воевала с немцами, а у нас в папочках хранились репродукции работ Дюрера, Гольдбейна, Кранаха и др. Немецкие художники были для нас такие же великие, как Рафаэль и Леонардо.

Периодически проходили просмотры работ учащихся. От первого до последнего класса педагоги наблюдали за нашим творческим ростом. Устраивались выставки наиболее талантливых ребят. И давали им за это премии, в основном - краски. В то время купить краски было очень сложно. Я, например, пытался вместо белил подмешивать зубную пасту. Писали на марле, газетах. Братья Ткачевы писали на фанере, протертой скипидаром. У меня на выставке была одна работа - "Март 1945-го" - на марле написана, которую мне дал отец, отправляясь на фронт. Я наклеил ее на фанеру. Потом моим реставраторам удалось привести в порядок эту картину. Я писал свою работу, когда в воздухе уже витали победные настроения. Тема радости осталась во мне на всю жизнь. Любимый образ в картинах: березы, уходящие в небо.

Вот в таких условиях, когда война еще не кончилась, мы и учились мастерству изобразительного искусства. А сейчас каких только красок, кистей нет - и французские, и китайские. Вот только за некоторым исключением полотен современных российских живописцев, которые вызывали бы интерес зрителей и паломничество на выставки, почему-то нет. В чем причина? Не знаю. Не на пользу, наверное, идет, не знаю даже как сказать, ложно понимаемая свобода. Поощряется часто в искусстве, в культуре не то, что следует. Да и на живописные факультеты сейчас меньше поступает молодежи. Все больше на дизайн. Фрески изучают, росписи, идут туда, где больше монументальности, декоративности. Такие всегда будут с заработком - либо церкви начнут расписывать, либо рестораны, либо особняки богатеев. Словом, без работы не останутся. Поэтому многие выпускники нынешнего художественного лицея продолжают учебу не на живописцев, а идут в параллельные институты - в дизайн, архитектуру, станковое искусство.

Мы жили идеей, правдой, справедливостью. У нас эти понятия прививались и в творчестве. Думали над образом, над картиной. Нас готовили не исполнителями чьих-то заказов, а художниками-профессионалами, и прежде всего выразителями своих мыслей, идей, отражающих проблемы времени.

БЕЗ АВТОРА