Генсек Коминтерна

Читайте на 2-й странице под заголовком "Генсек Коминтерна" записи, оставленные Ольгой Чечёткиной, которая, работая в конце 30-х годов в Исполкоме Коммунистического Интернационала молодежи, не раз беседовала с Георгием Димитровым.

Пламенный революционер — вот, пожалуй, наиболее точное определение Георгия ДИМИТРОВА, выдающегося деятеля болгарского и международного рабочего движения. 18 июня отмечается 125-летие со дня рождения этого замечательного человека, несгибаемого коммуниста и антифашиста. Известная советская журналистка, спецкор "Правды" Ольга Ивановна ЧЕЧЁТКИНА (1910—1985 гг.), оставившая в своих дневниках и воспоминаниях материалы о многих известных общественных и политических деятелях того времени, не мало страниц посвятила Г.М. Димитрову. Работая с 1937 года в Коммунистическом Интернационале молодежи (КИМ), она постоянно встречалась с Георгием Михайловичем. Он был тогда Генеральным секретарем Коминтерна и много помогал кимовцам, направлял их работу. Дружеские отношения О.И. Чечёткиной с Г.М. Димитровым продолжались до его отъезда в Болгарию в 1945 году.

Предлагаем вниманию читателей выдержки из заметок Ольги Ивановны, личный фонд которой хранится в Российском государственном архиве социально-политической истории (РГАСПИ). Ирма КОВАЛЁВА, старший научный сотрудник РГАСПИ.

КАК ИЗВЕСТНО, сам Георгий Михайлович хорошо говорил на немецком и русском. Заседания в исполкоме Коминтерна он обычно вел на одном из этих двух языков, а чаще всего — на обоих, чередуя их в зависимости от состава участников заседания... Нам довольно часто приходилось бывать на заседаниях секретариата Исполнительного комитета Коммунистического Интернационала (ИККИ), которые всегда вел Георгий Михайлович. Обычно он очень тщательно готовился, особенно если обсуждался вопрос, связанный с деятельностью той или иной компартии. Как правило, на такие заседания приезжали представители (чаще всего руководители) партий.

Заседания проходили в деловой, товарищеской обстановке... Димитров вел и направлял работу, но никогда не прерывал товарищей, тем более не позволял ни себе, ни кому-либо еще "сбивать" выступавшего или сам ход заседания. Но он всегда так или иначе (чаще всего при заключительном итоговом выступлении) высказывал своё мнение, свою позицию — четкую и ясную. А ведь не всегда вопросы и положение в партиях были ясными.

МНОГОМУ МЫ, молодые, учились у Георгия Михайловича и других старших товарищей. И прежде всего той атмосфере истинного коммунистического товарищества, в которой проходили заседания ИККИ.

Зал заседаний, где проходила работа президиума, чаще всего расширенного, и комиссий, был небольшой. На заседаниях, где мне довелось присутствовать, председательствовал Димитров. За тем же столом обычно сидели Мануильский и другие секретари ИККИ: Тольятти, Вильгельм Пик, Марти... Мы, кимовцы, имели "свои места" — сбоку по стенке. Вопросы решались разные, часто очень острые, но атмосфера всегда была принципиально товарищеской. Но случалось, что Георгий Михайлович "поднимал голос". Тогда он вставал, глаза у него блестели гневом, голос, обычно глуховатый, отдавал металлом.

ДУШЕВНОЕ ОТНОШЕНИЕ к партийным кадрам у Димитрова было какое-то особое, хотя к любым отходам от правильной линии коммунистического движения он относился с резкой критикой, доходящей и до гнева.

Я НЕ ПОМНЮ СЛУЧАЯ, чтобы кто-нибудь и когда-нибудь каким-то словом или эпитетом поднимал Димитрова над другими руководителями партий. Именно это, по-моему, еще больше подчеркивало то убежденно неколебимое уважение, которое было у всех к Димитрову и к его слову.

ОБЫЧНО Димитров говорил сидя — со своего места в центре стола, где сидели секретари ИККИ. Но если он хотел подчеркнуть значение того, о чем хотел сказать, то поднимался и говорил громко, с небольшими паузами. Говорил или порусски, или по-немецки. Если же он волновался или что-то (кто-то) вызывало его гнев, Димитров поднимался, непонятно как, выше, опирался ладонями обеих широко расставленных рук на стол. Глаза у него расширялись и начинали "метать молнии". Тогда он становился тем Димитровым, которого мы знали по лейпцигским портретам.

МНОГО РАЗ — и во время выступлений на заседаниях секретариата ИККИ, и в беседах — Георгий Михайлович говорил о серьезной опасности, которая таится в забвении или недооценке идеологической работы в массах, в том числе среди рабочих, а также — особенно это — внутри партий и комсомола. И всегда он говорил об этом с особой страстностью и убежденностью.

КАК-ТО РАЗ, без свидетелей, я спросила Георгия Михайловича:

— Вы знаете, как много вы значите для нас всех? Знаете, какая сила вашего имени?..

Он недовольно перебил:

— Имени? При чем тут имя? Я знаю силу громадного авторитета, который был за мной на Лейпцигском процессе,— авторитета коммунистов...

— Но ведь...

И снова он перебил:

— Каждый из нас тогда обладает силой авторитета, когда его имеет партия...

Это было сказано просто, но с такой силой убежденности, что мне стало стыдно за свой вопрос. Это был Димитров, такой, каким он был. Он знал, конечно, огромную силу своего авторитета, знал, думаю, и магнетическое притяжение своего имени... Но он знал, что истоки его силы как коммуниста, лидера — в способности "не знать" этого.

Я СЧИТАЮ Георгия Михайловича своим наставником и в журналистике. Не раз и не два заходила речь при встречах о том, каким должен быть партийный журналист. Однажды Георгий Михайлович сказал: "Помни, для написанного и напечатанного нет смерти. Потому и ответственность партийного публициста за правдивость так велика. Конечно, можно ошибиться, можно чего-то не понять, не знать, но избави бог — искажать, приноравливаться... Всё равно, идет ли речь об очернении, или о приукрашивании... журналисту равно нужны и разум, и эмоции".

ОН ОЧЕНЬ ЛЮБИЛ Подмосковье, его леса и перелески. Говорил об этом не раз. "Поехать бы в лес..." — и смотрел смущенно-грустно.

Они были очень строги к себе, подлинные большевики-ленинцы, строги во всём. А ведь они были самыми человечными людьми, с подлинными и глубокими чувствами.

В ПОРУ Лейпцигского процесса и много лет спустя... мы видели плакат с фотомонтажом, сделанный именно в ту пору Джоном Хартфилдом. На нем крошечный (как через сильно уменьшающее стекло бинокля) толстый Геринг в мундире с регалиями ("полный" маршал, рейхсмаршал) стоит в позе "победителя", подбоченясь — нелепый и смешной пигмей. А над ним, нависая над этой пигмейской фигурой, по другую сторону стола, опершись обеими вытянутыми руками, стоит Георгий Димитров. Возвышается гигант правды, мудрости и непреклонной высшей идеи.

С первых дней лейпцигской провокации Димитров был обвиняющим, карающим самую гнусную идеологию — фашизм, а фашистские главари уже в те дни, когда они еще только начинали свой преступный путь, были обречены самой историей. Даже если бы допустить такую — недопустимую — мысль, что нацистский суд приговорил бы Г. Димитрова и его товарищей в Лейпциге, — даже и тогда гитлеризм и его верхушка были уже обречены самой историей. Героическая борьба народов против фашизма — в первую очередь советского народа и коммунистов мира — вынесла и привела в исполнение свой приговор.

Образ Георгия Димитрова на Лейпцигском процессе навечно вошел в память народов. Но мы, кто встретил его после Лейпцига, оставили у себя в сердце и другой его образ — близкого, доброго, внимательного человека.

Ольга ЧЕЧ ТКИНА