ЛЮДМИЛА ЩИПАХИНА: "МЫ ВЕРНЕМ СВОЙ МИР ОГРОМНЫЙ...".


Людмилу Щипахину я увидела первый раз среди рабочих Первою государственного подшипникового завода - она руководила литературным объединением. Помню, как мы, девчонки, во все глаза смотрели на нее - молодая, красивая, объехала чуть не полмира, не одну книгу выпустила - и, надо же, не жалеет времени для рабочих ребят. Как серьезно убеждала она их, что все вместе они делают дело не менее серьезное, чем работа по металлу. Как умела читать и слушать стихи!
И вот много лет спустя я снова встречаюсь с Людмилой Васильевной накануне ее тщательно замалчиваемого буржуазной прессой юбилея. Она осталась верна своему народу и своему призванию советского поэта.
- Людмила Васильевна, вы назвали свою недавнюю книгу "Русское счастье". Читаю ее и печалюсь: все-то в ней стихи о несчастье, о нашей общей беде. Разор и поруганье в нашем доме. Декабрьским холодом веет от человека. О счастье ли тут говорить, когда иссякло благо жизни? И вообще, есть ли оно на свете, русское счастье?
- По моему ощущению, у нас, у русских, особое, отличное ото всех народов представление о счастье. "Что надо для счастия русской душе? Ей надо - ни много ни мало - чтоб русские веру спасли. Чтоб Родина крепко стояла. Чтоб дети спокойно росли". Только в нашем языке слово "мир" означает сразу два понятия: совокупность всех континентов и народов и отсутствие вооруженной борьбы между государствами. Миром называли в старину крестьянскую общину. Русский человек не просто хочет, чтобы не было войны: мир, к которому он так стремится, - это еще и возможность ощутить свое место в человеческом обществе. Мир нужен ему в обоих своих значениях. "Заповедь ясна. Нам выживать - соборно и совместно. А на миру - и смерть для нас красна. И врозь нам скучно, если даже тесно..."
Скоро в издательстве "Советский писатель" выйдет моя новая книга - она так и называется "Дар соборности". Вот это и есть русское счастье. Мысль об этом проходит порой красной нитью - надо только внимательно вглядываться и читать между строк.
- Понимаю, но куда деть тысячи и тысячи людей, потерявших себя за годы людоедских "реформ"? Вы о них говорите весьма нелицеприятно. Вот адресное стихотворение "Русскому". Страшно читать. "Какая ты опора в крутые эти дни - от пьянки рухнешь скоро, чуть пальчикам толкни... Дрожишь, как пес последний, от каждого пинка. Какой же ты наследник былого мужика?"
- Меня часто упрекают в резкости - на это отвечаю: какое время, такая и лексика. Не могу я сегодня разговаривать с этим временем слогом Тютчева и Фета. И тут я не одинока. Многие современные поэты говорят тем же жестким языком. Вот послушайте. "Ты же - русский! Ты ж мужчина, черт возьми! Аль не стыдно перед Богом и людьми, видя, как страна съезжает за черту, не вступиться за вдову и сироту?.." Это Николай Переяслов. Обращается он к президенту, но сколько мужиков должны принять это на свой счет!
Или - Марина Струкова: "Ельцину верили, Путину верили, голосовали за бредни реформ, жизнь европейскими мерками мерили, не нарушали законов и норм..." Это обращено к заложникам Театрального центра на Дубровке, а кажется, речь идет обо всех и каждом: "Все на уроках терпенья отличники, если ты русский, то значит - ничей. Просто имперских развалин кирпичики..."
И долго еще можно цитировать - Игоря Ляпина, Раису Романову, Олега Портнягина. Я люблю эти дерзкие, злые стихи. Развал государства, обнищание народа, ущерб духа - все это отразилось в современной русской поэзии, да еще как крупно! Большой крен в публицистику - это веяние времени. Сегодня каждый русский поэт - гражданин, страстотерпец, страдалец за Отечество. И все же, все же - возвращаясь к вашему вопросу - какое счастье быть русским! Счастье появиться на свет именно на этой прекрасной земле. Счастье получить в наследство все эти равнины, реки, леса и горы. А в придачу исторические традиции, культуру, обычаи. И об этом мы тоже пишем, присягаем на верность Отчизне. "Мы тебя всем миром вынянчим, не предав твоих знамен. Мы - и вятичи, и кривичи, дети всех твоих племен". Это - Евгений Антошкин.
- Но услышат ли поэта те, от лица которых он говорит? Как расходятся сегодня стихи? Как проходят встречи с читателями? Никогда не забуду стенд на книжной ярмарке, где известный поэт читал патриотические стихи маленькой горстке ценителей, а мимо сновали сотни людей - ведь на ярмарке не было недостатка в посетителях.
Наш разговор опять возвращается "на круги своя". Что происходит с нашим народом? Каким образом он из самого передового превратился в самый отсталый? Поглупел он, что ли?
- Наш народ как был, так и остался в высшей мере отзывчивым на все новое, способным сплотиться в своем стремлении к созиданию. Но его одурили и задурманили. Есть великий магнетизм внушения чужой воли, есть целые технологии влияния на человеческое сознание через средства массовой информации. Когда эти технологии идут в ход, то лучшие национальные черты оборачиваются против народа. Разве не прекрасно быть добрым, доверчивым? А преданность друзьям, верность начальникам-воеводам - разве это не положительные качества? Но вмешиваются темные силы - и доброе превращается в злое.
Какие же это иезуитские, утонченно-садистские технологии! Человека приучают к мысли, что жизнь - это игрище, что к ней надо относиться, будто к лотерее: рано или поздно на тебя ни за что ни про что свалится выигрыш. Главное - это не терять кураж и побольше смеяться. Ведь смех способствует здоровью, которое у народа подорвано всеми моральными и материальными потерями. Лекарства дороги и недоступны - так давайте же смеяться! Включите телевизор. "Ха-ха-ха!" - обращаются с экрана к обездоленным согражданам проплаченные шутники. И пусть кто-то там извещает о взрывах и убийствах, о веерных отключениях тепла и света, пусть это даже в твоем собственном доме холодные батареи, а твоего соседа вчера убили в подъезде - "ха-ха-ха" разносится на всю Вселенную. А сколько пошлости за этим недочеловеческим смехом - плоские шутки, бездарное кривлянье. Человека надо ошеломить пакостью - такая вот технология. Отсюда и веселые тусовки власть имущих с обильным угощением и возлиянием на глазах у голодного народа. Этакий триумф дьявольских сил: "Да, мы новые хозяева жизни. Мы торжествуем и отмечаем свою победу, а на вас, дураков, плюем!" Все это не более чем "пробная кость" - дальше в ход пойдут еще более чудовищные технологии, суть которых можно выразить так: "Приглашение на казнь". А вы как думали? Вечно нас будут смешить? "Россия без русских" - вот девиз этой камарильи.
Но есть еще и земные божеские законы. Есть многомиллионный русский народ с неистребимой генетической тайной вечного обновления и возрождения. Будем думать, что нами проиграно сражение, но не вся битва. Есть, есть еще порох в пороховницах! Сила давления неизбежно рождает силу сопротивления. Давите, давите, может, это и хорошо - недалеко до взрыва. Жду всенародного возмущения. Надеюсь, оно близко. "И верю: в вихре алом от Пресни до Тверской с Интернационалом воспрянет род людской".
Эти стихи - мой вклад в общерусскую копилку. Надо делать посильные вклады. Крепко работать в любой отрасли каждому нормальному человеку, чтобы восстановиться и восстановить страну.
Всякое серьезное, осмысленное деяние поднимает жизненный тонус, увеличивает энергетический запас народа. Поэтому я верю в силу слова и пишу стихи. Пусть они даже выйдут минимальным тиражом и не вдруг дойдут до широких масс - все равно это настрой на борьбу за счастье.
- До чего же здорово выразили вы мироощущение женщины, которая стоит в пикете. Сколько их, рядовых бойцов сопротивления, может поведать о себе вашими словами: "Для чего в неясной спешке под всеобщие насмешки раздаю, как хлеб, листовки? Против лома - нет приема. Что ж мне не сидится дома ? Бесполезны забастовки... Но пишу на красном поле: "Дайте денег русской школе". "Нет - голодному врачу". Пусть меня берут на мушку: не в пуховую подушку - во вселенную кричу".
Это самое "во вселенную кричу" - как оно характерно для Людмилы Щипахиной, начиная с первой же ее книги. Пройден большой жизненный путь, а вы остались все такой же молодой, не потеряли своего "планетарного мышления", той жажды обустройства мира, что свойственна была вашему поколению, получившему от отцов в наследство спасенную страну, которую надо было поднимать из развалин, отстраивать заново - на удивление всему человечеству. В канун юбилея не грех поговорить и о личном, но личное для вас неотъемлемо от народной беды. Хочу все-таки вернуть вас к "первым радостям" - к началу творческой жизни.
- Прекрасное было время! Не скажу легкое, но созидательное, открывающее перед нами, молодыми, безграничные возможности. Я окончила школу в Сталинграде, проучилась два года в педагогическом институте, послала свои стихи на творческий конкурс в Москву, в Литературный институт - и прошла! Училась сначала на заочном, потом на дневном. Жила самостоятельно. Принципиально не принимала помощь от родителей, хотя они мне ее активно предлагали. Семья была благополучная. Отец, фронтовик, прошел всю войну, был тяжело ранен, но выжил и благодаря своей профессии строителя был назначен на восстановление Сталинграда. Мы с мамой и братом приехали к нему с Урала в 1945.году. Жили в знаменитом Доме Павлова - единственном уцелевшем на многие кварталы. Какие там были руины! И отец встал во главе всего строительства. Воздвиг город - от первого жилого дома до всемирно известного мемориала на Мамаевом кургане. Был потом заместителем председателя горисполкома. Он заслуженный строитель, мой отец, - Василий Васильевич Щипахин. А мама, Нина Михайловна, - заслуженный врач.
Все мы в неоплатном долгу перед своими родителями, и всякий раз думая так, я с тихой радостью вспоминаю, как счастлива была мама, раскрыв мою книжку с предисловием Константина Симонова - своего любимого поэта. Впоследствии я получила литературную премию имени К. Симонова. Но в ту пору, о которой мы говорим, до этого было еще далеко - я поехала в Москву на свой страх и риск, полная желания доказать, что могу жить самостоятельно. Я не только не просила - не хотела, чтобы родители мне помогали. Такой вот юношеский максимализм. Конечно, я была одета, обута. Но считала нужным жить своим трудом. Работа нашлась, я стала литературным консультантом. Но где! У нас, на задворках Литинститута, было такое учреждение - Главное управление трудовых колоний и лагерей. Там был отдел, который рассматривал не только прошения и жалобы заключенных, но и их творчество. Я даже не представляла себе, что среди заключенных столько пишущих стихи и рассказы.
С творчеством широких масс я столкнулась позже, когда руководила литературным объединением на Первом подшипниковом заводе. Надо было видеть, как люди спешили на занятия прямо со смены, не сняв рабочей спецовки.
- Вы одна из немногих женщин-поэтов, да что там немногих, может быть, единственная, сумевшая сосредоточиться в стихах на общественной стороне жизни. Богатство и разнообразие жизненных впечатлений не заслонили от вас ни социальных, ни политических проблем. Понятно, что многое идет от воспитания, и все-таки, как вы смогли выстоять - не изменить и не измениться?
- Да, я была воспитана в убеждении, что главное - это слышать зов времени. У меня прекрасные были воспитатели - и дома, и в Литературном институте (я училась сначала у Александра Жарова, потом у Евгения Долматовского - поистине гражданских поэтов). Но я и сама себя воспитывала. Не случайно я оказалась и на Кубе, и в Никарагуа, и в Эквадоре, и во Вьетнаме, и в Афганистане. Я "заболела" кубинской революцией и, самостоятельно выучив испанский язык, неоднократно посещала остров Свободы. Куба стала для меня воротами в Латинскую Америку. Мой приезд в Никарагуа пришелся на самый разгар боев, которые вело сандинистское движение с бандами контрас. И везде я писала стихи, переводила национальных поэтов, участвовала в просветительской работе. В Эквадоре была награждена "Золотым пером" и принята в почетные члены ассоциации писателей. Но больше всего я любила переводить кубинских поэтов, была инициатором и составителем книги стихов "Чаша солнца", удостоилась приема Фиделя Кастро. В один из моих приездов с писательской делегацией на остров Свободы он пригласил всех нас на прием, любезно прислав за нами свой самолет Як-40. Я летела в его салоне - запомнился стоявший на столике массивный стакан с залитым в стекло, точно живым, цветком. Нам сказали, что Фидель очень любит цветы. Я не забыла об этом и спустя годы, снова оказавшись на Кубе и получив от Кастро приглашение на прием, явилась с огромным букетом цветов, который сама собрала в горах Сьерра-Маэстра. Но, к великому моему огорчению, его отобрала у меня охрана - незадолго до того, на Кастро было совершено покушение. Правда, сам команданте Фидель с улыбкой заверил, что охранники приняли меня за шведку - знали бы, что я советская, ни за что бы не отобрали.
Везде с гордостью ощущала, что я - советская. Какой горячий, неподдельный интерес я чувствовала к себе в Латинской Америке - и все потому же: советская! Как жадно расспрашивали меня и в Эквадоре, и в Аргентине, и в Никарагуа о нашей системе образования и воспитания, как изумлялись нашему бесплатному обучению, нашим бесплатным детским лагерям, нашим символическим ценам на хлеб, свет, транспорт - все это было для них труднодостижимой мечтой. Эти встречи до сих пор болью и тревогой отдаются в моем сердце. Я иногда во сне разговариваю по-испански...
Из нашего сегодня тяжело бывает порой оглядываться назад. Обмануты надежды всего передового человечества. Думая об этом. я представляю себе афганских женщин из горного кишлака Мисрабал. Вопреки вековым устоям, они организовали отряд для защиты революционных завоеваний. Из Кабула приехал инструктор, чтобы научить их стрелять. Ученицы оказались способными - они держали душманов на приличном расстоянии от своего кишлака. Для меня это был один из самых ярких эпизодов афганской войны. Ехали мы по головокружительным горным дорогам, путь был не близкий и опасный - меня даже отговаривали от этой поездки. Вообще-то, я не первый раз была на войне. Во Вьетнаме, под Данангом, чуть не погибла. Представьте себе огромное пространство, вспаханное снарядами, - пейзаж после битвы. И совсем близко - брошенная книга. Ветер перебирал страницы. Кто обронил ее в этом пекле? Ну и кинулась я за книгой. А вслед мне вой, свист, крик - такой, что я обмерла. Правда, успев пробежать десяток метров по минному полю... В Афганистане, знаете, чем пугали? Похищением. Это похуже смерти. Но я все-таки поехала в горы, спрятав в сумку маленький "дамский" револьвер, из которого вовсе не умела стрелять. Я тогда вела на нашем телевидении передачу "Москвичка" и во что бы то ни стало хотела, чтобы в ней прошел репортаж об этих замечательных женщинах. А еще написала о них поэму "Дочери Арианы". Ариана - древнее название Афганистана. Я хотела подчеркнуть, что эти женщины чуть ли не из древнего мира шагнули в социализм. Поэму перевели на языки дари и пушту и читали по кабульскому радио. Страшно даже подумать, что стало с моими героинями при талибах...
Мы потеряли во всем мире столько друзей, что и сосчитать нельзя. Как жить с этой болью? Но стискиваешь зубы и живешь, потому что веришь в жизнь. Я верю в созидательную силу истории. В крепость человеческого разума. В торжество научного, а стало быть, и социального прогресса. Эта вера была бы мертва без опоры на свое кровное, национальное, наследственное. Мы первыми поставили труд выше капитала. Мы первыми вышли в космос. Нас еще ждут великие свершения.
"Мы вернем свой мир огромный - наши шахты, наши домны. То, что наше, - будет наше, а не все наоборот. Через беды, через грозы пусть заря осушит слезы. И на Тихом океане пусть закончится поход".
БЕСЕДУ ВЕЛА ЛАРИСА ЯГУНКОВА.

БЕЗ АВТОРА