70-летие начала Великой Отечественной войны вызвало поток воспоминаний об этом событии, исторических оценок и переоценок, став также основанием для социологических исследований. Началу войны посвящен опрос общественного мнения, проведенный 13-16 мая «Левада-Центром» (http://www.levada.ru/press/2011061604.html).
Естественно, что в первую очередь, как и во многих других случаях, трактующих это трагическое событие, предметом интереса является вопрос о потерях Советского Союза в войне, о причинах их вызвавших (табл. 1). Внезапность нападения – это наиболее распространенное объяснение катастрофических неудач начального периода войны, и оно долгое время ставилось во главу угла всего отечественного историописания. Число сторонников этой версии почти неуклонно возрастало, начиная с конца 90-х гг. и вплоть до 2009 г., составив к тому времени чуть более трети опрошенных (35%). В текущем году, напротив, этот показатель несколько снизился (до 29%) и пока неясно, случайное ли это колебание или симптом новой тенденции уже противоположного свойства.
Между тем идея внезапности, некогда принятая в качестве господствующей и неоспоримой, в 60-е гг. стала активно оспариваться некоторой влиятельной частью историографического истеблишмента. На волне тогдашней «десталинизации» произошел самый настоящий информационный выброс, в потоке которого при установившемся режиме гласности было запущено в оборот немалое количество фактов, утверждавших прямо противоположное. Согласно этой версии, руководство страны было прекрасно и с исчерпывающей точностью осведомлено о надвигавшейся военной угрозе и преступным образом ее игнорировало. В этом категоричном утверждении, взятом на вооружение многими историками войны разных уровней, есть своя доля поспешности, поскольку режим гласности в этой сфере исторических исследований еще далек от требуемого уровня, чтобы делать на данный счет окончательные выводы.
Как бы то ни было, осторожные суждения относительно неожиданности нападения для советского руководства почти что уравновешивают друг друга – «скорее да» – 32%, «скорее нет» – 31% (табл. 2). А вот безоговорочные мнения по типу «определенно да» или «определенно нет», теряющие своих сторонников за последние годы, выглядят менее популярными (на сегодняшний день соответственно 14% и 17%).
Во всяком случае, даже если судить по отдельным, заведомо далеким от репрезентативности, документальным свидетельствам, воспоминаниям, появившимся в канун 70-летия начала гитлеровской агрессии, версия внезапности не может быть отвергнута полностью. Мемуарные источники нередко подтверждают, что для многих советских людей была действительно внезапной – настолько психологически они были к ней не готовы. Это, с одной стороны, совершенно превратные представления, особенно распространенные в молодежной среде, о неминуемости совсем скорой и очень легкой победе над своим естественным противником, которым, несмотря на сдержанность официальной информационной политики в этом вопросе, числился фашизм. С другой – и это также отразилось в мемуарных свидетельствах – прозорливое восприятие начала войны как тягчайшего общенародного бедствия, причем нередко бедствия, которое, несмотря на скудость официальной информации, интуитивно ожидалось, а оттого вряд ли было таким уж внезапным.
Следующая причина, имевшая место в объяснении военных неудач начала войны, состояла в констатации факта военного и технического превосходства Германии, получившего к тому времени громадные ресурсы многих стран Европы, на которые она распространила свое господство. Эта точка зрения, имеющая свои веские основания, последовательно и практически неуклонно завоевывает себе новых сторонников, составляющих, благодаря количественному рывку за последние два года, более четверти респондентов (26%). Наши катастрофические неудачи не могли быть обусловлены одним лишь якобы ненадлежащим качеством политических и управленческих решений, они уже были роковым образом заложены вследствие экономического и военно-технического диспаритета двух стран.
Следующая версия событий начала войны – это действия сталинского руководства, якобы не считавшегося с жертвами, вполне укладывается в сегодняшние объяснительные схемы, работающие на пресловутую «десталинизацию» общественного сознания. Она подхвачена медийными и кинематографическими популяризациями истории войны, азартно разыгрывающими карту «преступности и преступлений сталинского режима». Однако административный ресурс, подпитывающий эту успевшую стать тривиальной сомнительную версию, пошел ей не во благо. Ее разделяет все меньшее число наших сограждан: в «эпоху Ельцина» таковых под напором антикоммунистической истерии набиралось свыше трети (34%), тогда как в наши дни такого рода предрассудки свойственны менее чем пятой части опрошенных (18%).
А вот такой аргумент, как якобы слабость и неумелость советского командования, хотя и выглядит убедительным в глазах лишь меньшинства респондентов, в то же время набирает новых сторонников (13%). Одновременно растет и число тех, кто объясняет масштабы потерь в войне жестокостью агрессора (10%), проникаясь справедливой мыслью о том, что Германия развязала против нашей страны самую настоящую войну-геноцид.
Из общей канвы предпринятого зондажа общественного мнения несколько выбивается вопрос о роли наших союзников в войне, о возможности или невозможности победы без их помощи (табл. 3). Сохраняется расклад мнений, по логике которых перевес в пользу возможности победы только своими силами, что имеет свои веские основания, оказывается весьма значительным. Он колеблется в пределах от более чем половины мнений до более чем двух третей (от 56% до 71%), причем этот показатель, до недавнего времени последовательно убывавший, сейчас демонстрирует некую восходящую динамику.
Увеличивается также, правда, едва дотягивающее до трети (32%) число мнений, придающих решающее значение в деле победы нашим союзникам. Однако традиционно такие мнения составляют явное и очевидное меньшинство.
Это непосредственные реакции на начало войны, на ее важнейшие события и обстоятельства, которые запечатлелись в исторической памяти общества. По части ее долговременных последствий обращает на себя внимание важный результат, полученный в ходе опроса, проведенного 11-12 июня Фондом «Общественное мнение» (http://bd.fom.ru/pdf/d24cpiusv11.pdf). Люди старших возрастных групп склонны более остальных признавать мир в качестве базовой ценности, причем речь в данном случае идет не только о военном – 65-летние и старше, но и о послевоенном поколении – 55-64-летние (соответственно 39% и 38%).