НА КАПИТАНСКОМ МОСТИКЕ «Петропавловска» чуть поодаль от группы офицеров вполголоса разговаривали друг с другом два высоких бородача. Один был в накинутой на плечи флотской шинели без погон, другой — в штатском сюртуке, в петлице которого поблёскивал Георгиевский крест.

— Давно хотел вас спросить, голубчик Василий Васильевич, за что эта награда? — Командующий эскадрой вице-адмирал Макаров ткнул пальцем в крестик. — Ведь вы, батенька, художник, а значит, человек сугубо мирный. Хотя, судя по вашим картинам, очень любите войну изображать. До сих пор у меня перед глазами стоят и Плевна, и Шипка, а особенно ваш цикл про 1812 год. Но не за художество же Святым Георгием вас пожаловали. Его только за особые отличия в бою дают.

— Долго рассказывать, Степан Осипович, да и не привык я хвастовством заниматься, — уклончиво ответил Верещагин. — Одно могу сказать: я видел вблизи не одну войну. Иначе её правдиво не напишешь. Да и сюда, на ваш броненосец, попросился только для того, чтобы собственными глазами увидеть морской бой с японцами. Подробности — их ведь не придумаешь, отсиживаясь на берегу. А что касается моего Георгия, когда-нибудь после войны вы сходите в библиотеку, возьмёте журнал «Русская старина» за 1888 год, найдёте там статью с моими воспоминаниями про Самарканд 1868 года и всё, что вас сейчас интересует, оттуда узнаете.

— Постойте-ка, что-то припоминаю. Вы ведь там, в Самарканде, увлекая за собой солдат, в штыковую атаку ходили?

Верещагин лишь кивнул в ответ, молча отошёл в сторону, достал из кармана блокнотик с карандашом и попытался зарисовать строй дымящих трубами русских кораблей, идущих по волнам параллельным курсом с флагманским броненосцем. Но расспросы вице-адмирала задели художника за живое, разбередили его память. Перед глазами явственно вставало всё пережитое тогда в знойном Туркестане, во время его первой, но, как потом оказалось, далеко не последней войны ...

...В Самарканде художник, прикомандированный к войскам генерала Кауфмана в качестве «летописца» его побед, оказался через несколько дней после того, как эмир бухарский, понеся большие потери в полевом сражении у самаркандских стен, скрылся где-то в глубине пустыни, тем самым дав русским солдатам возможность беспрепятственно войти в город. Красота этой бывшей столицы хромого Тамерлана поразила Верещагина. «Самарканд был тут, у моих ног, потопленный в зелени. Над этими садами и холмами возвышались громадные мечети», — с восхищением записывает он в свой походный дневник.

С любопытством всматривается художник в повседневную жизнь горожан, посещает яркий и шумный восточный базар, заходит в чайхану, садится, скрестив ноги, на помост и пьёт из пиал ароматный зелёный чай со сладостями вприкуску, любуется древними мавзолеями и медресе, чьи стены украшены разноцветными причудливыми орнаментами. И когда генерал Кауфман решил преследовать главные силы эмира, чтобы одним ударом закончить войну, и увёл свои полки из Самарканда, оставив там только небольшой гарнизон из пятисот «штыков», Верещагин предпочёл не трогаться с места — так увлекла его работа над самаркандскими этюдами.

А дальше произошло неожиданное: вынырнув откуда-то из-за песчаных холмов, перед стенами Самарканда выстроился готовый к штурму огромный неприятельский отряд. Как вспоминал позже Василий Васильевич Верещагин, «и в бинокль, и без бинокля ясно было видно, что вся возвышенность Чапан-Ата, господствующая над городом, покрыта войсками, очевидно, довольно правильно вооружёнными, так как блестели ружья, составленные в козлы. По фронту ездили конные начальники, рассылались гонцы...» И вот вся эта рать навалилась на горсточку русских...

Конечно, художник не мог взирать на всё происходящее со стороны, тем более что в случае победы бухарцев его участь была бы столь же плачевной, как и у захваченных в плен русских воинов: секир башка! Так лучше умереть в бою! «Я взял ружьё от первого убитого около меня солдата, наполнил карманы патронами от убитых же и 8 дней оборонял крепость вместе со всеми военными товарищами... и не по какому-либо особенному геройству, а просто потому, что гарнизон наш был уж очень малочислен, так что все выздоравливающие из госпиталя, ещё малосильные, были выведены на службу для увеличения числа штыков — тут здоровому человеку оставаться праздным грешно, немыслимо».

Но Верещагин даже в бою оставался художником. Его цепкая память сохранила множество подробностей, позже перенесённых им на холст. Вот в Бухарские ворота крепости пытаются ворваться нападающие, на жёлтом песке белеют гимнастёрки погибших русских солдат. Одного пуля сразила прямо в лоб, другому вонзилась близ сердца. «Он, — писал Верещагин, — выпустил из рук ружьё, схватился за грудь и побежал по площади вкруговую, крича:

— Ой, братцы, убили, ой, убили! Ой, смерть моя пришла!

— Что ты кричишь-то, сердешный, ты ляг, — говорит ему ближний товарищ, но бедняк ничего уже не слышал, он описал ещё круг, пошатнулся, упал навзничь, умер — и его патроны пошли в мой запас».

Именно эту сценку Василий Васильевич вскоре перенёс на одну из картин самаркандского цикла — «Смертельно раненный».

О мужестве Верещагина в схватках с противником, о его презрении к смерти среди русских офицеров, воевавших в Средней Азии, ещё долго ходили легенды. Впрочем, некоторые эпизоды он рассказал сам в том самом очерке «Самарканд в 1868 году». Вот воины эмира в чалмах уже ворвались внутрь крепости через пролом в стене и бросились к защищавшей ворота пушке. «Вижу, — повествует Верещагин, — в самой середине полковник Назаров, раскрасневшись от злости, бьёт солдат наотмашь шашкою по затылкам, но те только пятятся... Моя первая мысль была — не идут, надо пойти впереди; вторая — вот хороший случай показать, как надобно идти вперёд; третья — да ведь убьют наверно; четвёртая — авось не убьют!.. В моём очень не представительном костюме, сером пальто нараспашку, серой же пуховой шляпе на голове, с ружьём в руке, я вскочил ... оборотился к солдатам и. крикнувши «братцы, за мной», бросился на неприятельскую толпу, которая сдала и отступила».

Весьма примечателен и другой отрывок из верещагинского очерка: «Вам первый крест, Василий Васильевич», — сказал Б., думая, конечно, сделать мне приятное, но я энергично протестовал против этого, потому что, признаюсь, к некоторому чувству тщеславия, возбуждённому такими словами, примешивалось и порядочное чувство гадливости: едва ли не лучшие минуты моей жизни были эти два дня, проведённые в самой высокой дружбе, в самом искреннем братстве, устремлённых к одной общей цели, всеми хорошо сознаваемой, всем одинаково близкой — обороне крепости. Я хорошо помню и искренне говорю, что ни разу мысль о какой бы то ни было награде не приходила мне в голову».

Несколько гонцов, посланных к Кауфману с мольбой о помощи, были перехвачены бухарцами и на виду у русских обезглавлены. Лишь одному сопутствовала удача. На седьмой день осады, как вспоминал Верещагин, усталый и грязный «молодой джигит», счастливый тем, что остался жив и с честью выполнил опасное поручение, принёс осаждённым наказ генерала: «Держитесь! Завтра я буду у вас».

...Василий Васильевич отвлёкся от тягостных воспоминаний лишь тогда, когда эскадра приблизилась к своей базе. Вот уже флагманский броненосец поравнялся с Золотой горой, стал неспешно втягиваться в горловину порт-артурской бухты. И тут прогремел оглушительный взрыв — «Петропавловск» напоролся на подводную японскую мину. Верещагин от неожиданности выронил альбом со свежими зарисовками, вопросительно посмотрел на Макарова. И в последнюю секунду своей жизни успел услышать второй мощный взрыв — полсотни торпед, взорвавшихся в минном погребе, разломили броненосец пополам...